Город Че
Шрифт:
– Иван Сергеевич, подойдите-ка сюда, – позвали из светлого пятна специалисты в синих куртках.
Их лица были так осознанно ясны – каждая морщинка видна, каждая пора.
– Смотрите, – они направили прожектор куда-то вправо и вверх.
Майор приблизился и обмер. Бок башни – её теперешние ребра – был исцарапан и искусан сразу в нескольких местах.
По тротуару у поверженной антенны вышагивал рыжий детина. Мэр ещё не знал об укусах. Он теребил бахрому шерстяного шарфа, накинутого поверх пальто. Надо было
Карточки
Очередь появлялась часов в девять. Человеческая змейка поперёк мраморного холла. Работали не все окошки. Вялая регистратура отворачивалась, болтала сама с собой, отвечала на звонки и металась по стеллажам, хранившим истории болезней.
– Вашей карточки нет.
– Она должна быть здесь, – пугались старушка или светлая студентка, или молодчик в растянутых трениках.
– Не знаю, может, у вас на руках.
– У меня её нет, – молодчик нервничал, и басок его слегка задрожал. – Вы что, мою карточку потеряли? – бабушка трясла в воздухе полисом.
– Может, у специалиста. Вы когда последний раз обращались?
– Летом,– пискнула девушка.
– Ну, не знаю…
– Мне талончик к хирургу, –молодчик постукивал костяшками по пластику.
– К хирургу только через терапевта. Терапевт с 11.00 сегодня. Пойдёте?
Они шастали по этажам и коридорам, не разбирая дороги, не совсем понимая, кто они и откуда. Тусклые, сморщенные, старички и старушки вылетали из-за углов, задевали всё и всех плечами, толкались в дверях, нависали в очередях. Любовь к тесноте – культ гражданской близости.
Молодых было меньше, поэтому они были заметней. Девушек больше. Больше круглолицых блондинок с тонкой, нежной кожей, в обтягивающих джинсах и со старательно зализанными хвостиками. Все дышали – вдыхали и выдыхали болезни. И каждый всматривался в другого, пытаясь угадать чужой недуг.
В розовых тоннелях хлопали белые двери. Стульев хватало всем.
– Кто последний в 105?
– Мне на 9.15.
– А мне на 9.10. Значит, будете после меня.
Остальные равнодушно поникли. Кто-то уставился на свои руки, кто-то на стену, кто-то в телефон.
Казалось, всё здесь заражено. Все поверхности – особенно дверные ручки – покрыты толстым слоем грязи, в которой, если присмотреться под микроскопом, столько болезнетворных бактерий, сколько и людей-то на Земле не живёт.
Клокастый мужичонка в жилетке прижимал к коленям портфель и еле-еле сдерживал чих.
У 309-го в воробьиную линию вытянулись улыбчивые старики. Над ними, как солнце, колесо правильного питания – разноцветная, выпуклая схема. В простенке – гипсовое ухо.
– Кто следующий на массаж? – из двери высунулась процедурная сестра – желчная женщина в синем колпаке.
Навстречу поднялась тучная кудряшка, вокруг которой плавало что-то неотчетливо-чесночное.
Из 309-го
– Ты на массаж? – на скамье она увидела знакомую и кинулась к ней, как кошка.
– Да. Я уже третий раз, – расплылась товарка в мохеровой кофте. – А ты?
– Шестой, – довольно протянула водолазка.
– И как?
– Да никак. Ни в ту, ни в другую сторону. Думала, мне слуховой аппарат поставят. Но доктор сказал – рано ещё. Вот хожу.
– У меня мужу поставили, так у него от этого аппарата голова болит – так и валяется…
– А я после этих процедур телевизор стала делать тише.
– На сколько делений делаешь?
– На семнадцать.
– А я на пятьдесят.
– Ааааапчхиииии, – интеллигент не сдержался и выплеснул сопли на руки и на портфель. Многие обернулись.
– Кто на масло? – настаивала желчная медсестра.
Сквозь приоткрытую дверь виднелись фигуры, согнутые над мигающими лампочками. Одной бабульке грели ухо, второй заливали что-то с помощью длинного шланга, третья тужилась, закрывая нос двумя пальцами: «Фух, фух, фух».
– Хорошо пошло, – обмякла старушка, придерживая кишку, тянущуюся к её левому уху.
Чуть дальше – еще одна стерильная комната. На стуле Анастасия Николаевна оттягивала книзу свой язык, медсестра вставляла ей в рот металлический пинцет.
– Ииииии, – тянула медсестра.
– Ииииии, – вторила учительница.
Глаза её испуганно вращались. В горло стекало целебное масло каланхоэ.
Майор
Город крепко спал. Улицы, скованные ледяным панцирем, обещали поутру очереди в травмпункт. Падал первый снег – робкие пушистые хлопья укрывали тротуары.
На углу улиц Ленина и Сталеваров в крайнем окошке под самой крышей пятиэтажки зажегся свет.
Прокуренный майор был, пожалуй, единственным, кому в ту ночь не спалось. Бессонница – расплата за удачу. Там, в управлении, непривычно бритые щёки майора украшали стенд вестибюля – «Лучший оперативник».
Сейчас он, небритый, в мягкой пижаме, заляпанной яичным желтком, склонился над фотографиями покусанной башни.
На плите голосил чайник, которую минуту пытаясь обратить на себя внимание. Струя пара из носика визжала.
Тридцать квадратных метров – его вольер, бесплатно выданный государством еще отцу.
В комнате над разобранным диваном – жёлтое пятно. По потолку изредка проползают светлые блики. Молчит телевизор. Тикают часы. Чуть-чуть слышно, если прислушаться, зажмурив глаза – шуршат книги на стеллажах.
Спать он не мог. На подушке, под одеялом ему было мерзко. Ноги кололо иголками.
И где-то внутри скребло, нашептывало в уши: «всё рухнуло, рухнуло».
Майор размешивал кофе в красной кружке с заляпанной ручкой.