Горнорабочие
Шрифт:
Дома начался беспорядок. Колька лез то к Елене, то к брату с пискулькой и так себе, желая побаловать; никакие уговоры на него не действовали; от колотушек, получаемых им от брата, он хотя и плакал, но сам потом начинал ругаться и колотить ручонками, что в нем изобличало будущего рабочего человека со всеми наклонностями, врожденными и уже усвоенными от других ребят. Да и что ему, мальчугану, было делать: ему хотелось играть, а ребят одних с ним лет в избе не было. Ганька уже отвык от таких игр: ему хочется бороться, играть в бабки, ходить на голове, как ходят фокусники, которые нынешнего лета казали свою премудрость в заводском саду. Ему было скучно, но идти ему не хотелось, потому что он еще не был здоров; разговаривать с сестрой… но что он будет ей рассказывать и о чем ему говорить с ней; да он не то, что не любил сестру, но относился
– Оленка! дай ись!
– Подожди, отец будет.
– Што мне отец, я сам молодец. Дай!
– Тебе говорят, подожди: хлеба-то и так мало.
– Молока дай.
Не дождавшись ответа, Ганька сходил в чулан и принес оттуда ковригу хлеба. Сестра только поглядела и ничего не сказала. Стал приставать к ней Ганька, чтобы она принесла молока, но она долго не несла, а потом, сжалившись, принесла кринку с молоком. Два братца живо опростали кринку. Елена знала, что на просторе они сытнее наедятся, и тоже сама выпила молока.
– Олена, давай в карты!
– сказал Ганька.
– В калты, Оленка!
– Отстаньте; ишь, отцу халат чиню.
– После починишь. Ишь, какая… Давай, - приставал Гаврила.
И ребята, не дождавшись карт, ушли из избы. Елена осталась одна и стала думать на просторе о всем, что с ней происходило за эти сутки. Совет отца приводил ее к тому заключению, что Илья Назарыч действительно может бросить ее на том основании, что он еще недавно с ней познакомился, да и между ними ничего не было особенного. Что тут особенного, что он приходил к ней без отца? Ведь к ее подруге ходят же молодые парни; ведь и к матери ее, и к ней, когда, кроме нее, никого нет дома, тоже приходят мужчины за чем-нибудь. Ну, и Илья Назарыч приходил за делом… Но она не могла покривить совестью перед отцом, а высказала ему, как умела, все, что она чувствовала. Зачем же это он сердится и что он тут находит дурного? Он говорит, что его отец мошенник. Ну, а ей-то какое до этого дело?
– ведь ей нравится не отец, а сын. Плохо она поняла смысл слов отца, они ей казались какими-то обманчивыми, зложелательными. Но вдруг ей пришло в голову: "А ведь я его мало знаю. Он говорит, видел меня два раза до вечорки, а я не видала. Я на вечорке познакомилась с ним… Да мало ли я там видела парней и в сертуках, и в халатах, и в рубахах; потом он в саду дал мне орешков…" И ей стыдно сделалось; ей даже кот Серко показался каким-то сердитым, хотя он и глядел умильно на ползущего по косяку таракана, которого ему было лень поймать… Еще стыднее и совестнее ей сделалось, когда ей показалось, что ей не нужно бы было сидеть у окна и вчера приглашать его к себе. "Экая я дура в самом-то деле!
– думала она.
– Ведь он мне совсем чужой, да он и не наш". Елена Гавриловна не очень любила запрудских жителей, на том основании, что она привыкла к простоте, а там, у разных должностных людей, она видела все новые порядки, которые и осмеивала вместе со старослободскими девицами. "Ну, как же это я не сообразила, што он чужой, да и не наш, и как это он смел сюда зайти?"
Но чем дальше она думала, тем становилось ей грустнее, мысли стали склоняться в пользу Ильи Назарыча; ей стало жалко, что он не знает теперь, что с ней делается, хотелось увидать его, расспросить, хороший ли он человек. "Как увижу его, непременно спрошу: пьете вы водку? Коли не пьет, пойду за него замуж, не буянит - пойду; будет все такой ласковый - пойду. Нет, я у людей про него расспрошу: может, он это и вправду врет". И она решилась как-нибудь исполнить свое намерение. А жить в родительском дому ей ужасно опротивело: одной скучно; хотя за работой она и поет песни, для того, чтобы ей не думалось, и тут все-таки лезут мысли и невесело. Придет мать: это не ладно, то не так - и пошла ворчать. При отце немного получше, но зато тошно смотреть и слушать, как родители грызутся между собой, - и ровно не ссорятся они, да все у них брань. Придут ребята - крик, а от этого Кольки и покою нет, и ничем его не уговоришь… "И
Часу в шестом Елена уже совсем управилась: она подоила корову, загнала ее и овечек куда следует, управилась с курицами, спустила из сарая сена, задала корму животным, приладила что нужно в погребе, хотела было сходить в баню за косоплеткой, но побоялась, посмотрела квашню, вымыла что нужно, поставила в печь свеклу и припасла ужин для семьи: положила на стол завернутую в изгребную скатерть ржаную полковригу, ножик, вилки (вилки Гаврила Иваныч получил за железо из кузницы, их у него было всего только две), деревянные ложки. В сенях стояла кринка утреннего молока. Набегавшись до устали, нахлопотавшись вдоволь, Елена Гавриловна не жаловалась, однако, что она устала и измучилась. Она только, севши за починку отцовского халата, снова сказала: "Ох, завтра рано вставать-то надо! Как бы отец-то да пришел скоренько. Чевовича он там!.."
Глава IX
В избу вошел полицейский служитель Артамонов. Этот человек считался за мастерового, но служил при полиции и заменял в заводе своею особою и казака, и квартального надзирателя, потому что надзирателей не было в полиции собственно для завода, а он был что-то вроде полицеймейстера. Артамонова все называли полицейским и боялись его, как язву, потому что он из своих интересов обирал рабочих, был хороший мошенник и сыщик, надувал начальство и в то же время угождал ему. Так как он наживал в сутки рубля по три, то и жил довольно хорошо, имея полукаменный дом, пару лошадей и три туго набитые сундука с разными вещами, принадлежащими его семейству.
Он еще вчера приходил к Елене, спрашивал, дома ли ее отец, и потрепал ее по щеке, но она обозвала его варнаком.
– Здорово, Елена Гавриловна!
– сказал он, войдя в избу.
– Здравствуй, - Елена его ненавидела, во-первых, потому, что он был скверный человек, во-вторых, его физиономия была отталкивающая. Хорошо она помнила, как в прошлом годе отец по его милости просидел в полиции за то, что не дал ему рубля денег. А случилось это очень просто: отец вез домой пару бревен, да попался навстречу Артамонову, тот и приказал ему ехать в полицию, потому-де, что Токменцов без дозволения лес рубит.
– Где Токменцов?
– спросил он грубо.
– Нету-ка.
– Тебя толком спрашивают: приехал он или нет?
– Ты не кричи, я ведь не отец - не боюсь тебя.
– Што ты!
Елена промолчала.
– Да знаешь ли, што я могу с тобой сделать?
Елена подумала: "Свяжись с дураком, и сама не рада будешь". Артамонов подсел к ней.
– Елена Гавриловна, ты чего на меня-то сердишься, дура ты эдакая?
– и он ущипнул ее за ухо.
– Отвяжись, подлец!
– и она перешла на другое место.
– Так я подлец?
– Подлец, как есть! только подойди - тресну поленом.
– Экая храбрая ты сделалась! Давно ли такая податливая была!
– Ты, коли за делом пришел, говори дело, а не прималындывай (т. е. не говори вздор).
– Я к тебе по делу пришел: хошь, отец твой будет казаком?
– Вот уж!
– Право: Емельянов захворал, вот и место, стоит только колесы подмазать.
– Спроси его, чего ко мне-то суешься с поганым рылом.
– Ты слушай: это все от тебя зависит.
– Ой-еченьки! какое слово сказал! как это так?
– А так.
И он подошел к ней и вмиг обнял ее. Елена хотела оттолкнуть его, но не могла совладать с дюжинным мужчиной. Артамонов ее целовал. Елена кое-как вырвалась, но он опять схватил ее.
Когда она пришла в чувство, то Артамонова в избе уже не было. Она ничего не понимала, что с ней делалось…
– Варнак! подлец! душегуб!
– кричала она. Села она на лавку и давай плакать. Но слезами горю не поможешь.
– Господи!
– вскрикнула она и стала на коленки, сильно рыдая.- Господи!
– и сколько горя слышалось в ее словах!
– Зачем ты попускаешь такие напасти? Пропащая я теперь. Порази ты его, царица небесная! Порази ты его, Илья пророк, громом и молниею…- Больше она ничего не могла придумать. В таком положении ее застала соседка Федосья Андреевна, пожилая женщина.