Горлица
Шрифт:
– Так почему тебе всё равно? – возвращал я её к своему вопросу.
А она подняла голову и обратилась ко мне:
– Вадим, как твои раны?
Моя девочка была единственным ровесником, кто называл меня полным именем – Вадим. Другие звали меня так очень редко, в основном, Вадька или Вадик, мама – Вадинька. Для слуха моего из её уст это звучало необычно торжественно и приятно.
– Всё нормально, – ответил я, – мне кто-то хорошо обработал раны. Губа лишь слегка припухла, а бровь – я и не замечаю. И всё же, почему ты сказала, что тебе всё равно?
– Потому что я и так всё видела, – спокойно ответила она, – меня тебе нечем уже
– Что всё? – заволновался я.
– Всё, значит всё и ещё больше. Ну, может, не совсем уже всё, но очень много.
Хорошо-о-о, думал я, значит, она знает больше, чем все остальные. Меня это заинтриговало, хотелось узнать все детали новогодней вечеринки.
– Расскажи, пожалуйста, поподробней, – настаивал я.
– Зачем тебе это? – мило улыбнулась она, – там нет ничего особенного, всё естественно было.
– Что естественно было, чего нет особенного? – не унимался я.
– Да всё! Тебе это надо? – поправляя под собой подушки, спросила она.
– Надо! Давай, рассказывай! – волновался я. – Хочешь, взамен я скажу тебе правду!
– Какую правду?
– Я мальчик, девственник! Никого не было и нет у меня.
– Я это уже поняла.
– Вот как! А как же? – удивился я.
– Не знаю, поняла и всё тут! – не осуждая меня, ласково улыбнулась она.
Я вздохнул и, подобрав ноги, согнул их в коленях. Механически пополнив наши стопки, залпом выпил и не закусил. Потом обхватил ноги руками, опустил голову на колени и, глядя на причинное место, стал размышлять о своём.
– Ладно, я расскажу. Но тебе это может быть неприятно, – предупредила она.
– Плевать! Рассказывай!
Я приготовился слушать и вновь слегка захмелел. В бане было всё так же тепло, даже жарко.
– Ты так сильно напился, – начала моя девочка, – мы занесли тебя в мою комнату, положили на кровать и накрыли одеялом. Тебе было очень плохо, Вадим, ты ворочался, кровь текла из брови и изо рта, и тебя начало сильно рвать. Бабушка страшно ругала меня, приказала принести два тазика и полотенца. Один тазик пустой, а другой с водой, чтобы тебя обмывать. Ты лежал на спине и захлёбывался… Вадим, милый мой, я так испугалась за тебя, мне ещё никогда не было так страшно!
Я услышал, как моя девочка тихо заплакала. Сквозь слёзы она продолжала:
– Мы повернули тебя на бок и пододвинули к краю кровати. Я подставила тазик. Ты весь уже был испачканный, мокрый, и бабушка велела мне обмывать твоё тело. Я бегала и меняла воду в тазике. Тебя долго рвало, тебе было так плохо! – она зарыдала.
Возникшая пауза подавляла меня. Я держался, чтобы не зарыдать вместе с ней.
– Потом ты затих, – чуть успокоившись, рассказывала она дальше. – Мы сбросили с тебя одеяло и, приподняв, поменяли постельное бельё, подушку и одеяло. Я собрала всё грязное и пошла застирывать, но в ванной просто рыдала, не могла никак успокоиться. Бабушка не спала, выходила ко мне и ругала меня. Дедушка её успокаивал, говорил: «Пусть побудет одна с ним, пусть поймёт!» Тогда бабушка постелила мне возле двери в твою комнату и сказала: «Спи, как собака, чутко!» И ушла к себе отдыхать.
Моя девочка замерла и умолкла. Я тоже молчал. Я был пуст, мыслей у меня в голове не было. В необычной жаркой зимней ночи тихо мерцали свечи, лаская своим мягким медовым светом двух влюблённых, которые ещё только-только начинали свою взрослую жизнь.
* * *
Оставаясь сидеть в той же позе, не желая
– Затем я обработала твои раны и уже не спала. Просто лежала на полу возле двери и постоянно прислушивалась. Боялась, вдруг с тобой что-то случится. Слышала, как ты дышал, ворочался и постанывал. Заходила проведать – всё ли в порядке. Собрала внизу одежду твою и сложила рядом с кроватью. Извини меня, я увидела, что ты сбросил с себя одеяло, лежишь на спине, раскинувшись на постели, голый. Тебе, наверное, было жарко, а может, ты хотел встать, не знаю. Я не стала тебя накрывать, присела рядом и разглядывала твоё сильное, красивое тело.
Моя девочка выпрямилась, подобрав под себя ноги. Взяла с табурета ручные часики и начала их теребить.
– Если раньше, до этого, я только украдкой бросала взгляд на тебя, – смущаясь, продолжала она, – то сейчас я всё рассмотрела, до мельчайших подробностей. Знаю всё про тебя, Вадим, каждый шрам, каждое пятнышко, каждую родинку, каждый миллиметр твоего тела.
Я повернул голову и вопрошающе посмотрел на неё. Может, она захмелела? – подумал я. Моя девочка стеснительно порозовела.
– Долго тебя рассматривая, я заметила, как приподнялся твой мальчик. Он стал медленно, плавно расти прямо у меня на глазах. Я испугалась и побежала в ванную, схватила тазик и мокрое полотенце.
Ничего себе, поворот! – озадачился я.
– Когда я вернулась, ты лежал на боку, на самом краю кровати. Может, ты хотел встать, я не знаю. Твой мальчик полностью вырос, а ты кряхтел и что-то невнятное бормотал.
Я налил нам по последней стопочке водки, поставил пустую бутылку под табурет. Она продолжала рассказ, а я выпил.
– Я взяла мокрое холодное полотенце и обернула его вокруг твоего мальчика, прижимая полотенце к нему, чтобы остыл. Так держала его какое-то время, потом он стал расслабляться и возвращаться в покой. Через пару минут ты пописал. Я успела подставить приготовленный тазик. Подтёрла капельки и всё убрала.
Девочка моя замолчала. А я, вздрогнув, вздохнул и подумал: «Да-а, это точно всё! Это больше чем всё, это полный пипец!»
– Это всё?! – гаркнул я раздражённо.
– Да, всё, – невозмутимо сказала она. – Потом ты мирно спал, пока не проснулся.
– Да лучше б ты его отсосала или я не проснулся бы никогда! – в гневе вырвалось из меня.
Моя девочка, уже ничему не удивляясь, подняла стопочку водки и выпила за меня.
– А может, я его отсосала, тебе-то откуда это знать?! – язвительно отозвалась она.
Я сник. Грубость моя меня же самого опускала и вымаривала…5 Сердце заколотилось, и удушье подступило к горлу. Я отвернулся…
Перед глазами проплывали образы нашего детства. Вот моя девочка в шалаше, а я, голый, палки бросаю. Вот я валяюсь на песке, в крови, на карьере, и она горько плачет надо мной. Вот мы в стогу сена, смеёмся, смотрим на ночное небо в звёздах и мечтаем. Вот она показывает мне свою жестокую рану на запястье, где вырезано имя моё. А вот я первый раз признаюсь ей в любви и клянусь быть с ней навсегда! У меня не было сил сдерживаться, по моим щекам текли слёзы, я незаметно смахивал их рукой. Слёзы текли не от стыда, не оттого, что мне было больно или чего-то жалко, я скорбел о себе, о своём ожесточённом сердце…