Горький
Шрифт:
Макар, сын северного народа, видит сон, в котором он умер и идет на суд к Тойону, который в его представлении является Богом. Тойон и его слуги судят Макара, взвешивая на весах его грехи и добродетели. Добродетелей мало, почти нет, а грехов — непочатый край! Он и пьяница, и маловер, и обманывал людей. Чаша с грехами быстро опускается вниз, и недалека минута, когда Макар окажется в аду. Но вдруг он начинает рассказывать Тойону свою жизнь. И оказывается, что в этой жизни почти не было радости, а только ежедневный труд, нужда, мысли о хлебе насущном. Когда же ему было молиться и думать о душе своей, когда было совершать добрые дела, если всю жизнь он бился с нуждой, чтобы не умереть с голоду? Неужели справедливо после
В этом рассказе духовное кредо Короленко. Он судит человека не по внешним признакам морали и религиозности, а по справедливости. Оправдан не тот, кто формально прав, а тот, кто в заданных ему Богом, природой и обществом обстоятельствах выполнил все, на что способен.
Делай, что должно, и пусть будет, что будет. Это известный девиз Короленко.
Макар не был способен на строгое соблюдение нравственных норм. Исполняй он их, он просто не выжил бы. Нельзя — несправедливо! — требовать от человека духовной высоты, если он по рождению своему и обстоятельствам жизни не знает о ней. В судебной практике незнание закона не освобождает от наказания.
«— Почему вы такой спокойный?»
Это Пешков спросил у Короленко во время их второй встречи. Спросил нервно, искренне не понимая этого спокойствия.
«— Я знаю, что мне нужно делать, и убежден в полезности того, что делаю…»
На самом деле Короленко вовсе не был таким уж спокойным и уравновешенным человеком. После революции, в Полтаве, он с пистолетом погнался за бандитами, которые хотели ограбить его дом. До революции он страстно защищал подсудимых по «мултанскому делу» [7] . Он был достаточно беспощадным редактором, в чем Пешков убедился при первой же встрече с ним.
7
Процесс 1892–1896 годов: группа крестьян-удмуртов из села Старый Мултан Вятской губернии обвинялась в ритуальном убийстве. Обвиняемые были оправданы.
«— Вы часто допускаете грубые слова, — должно быть потому, что они кажутся вам сильными? Это — бывает. <…>
Внимательно взглянув на меня, он продолжал ласково:
— Вы пишете: „Я в мир пришел, чтобы не соглашаться. Раз это так“… Раз — так, — не годится! Это — неловкий, некрасивый оборот речи. Раз так, раз этак, — вы слышите?..
Далее оказалось, что в моей поэме кто-то сидит „орлом“ на развалинах храма.
— Место мало подходящее для такой позы, и она не столько величественна, как неприлична, — сказал Короленко, улыбаясь».
Вот так «ласково», «улыбаясь», он уничтожил поэму Пешкова, которую тот носил в своей котомке как главную «драгоценность».
Уходя от него, Пешков решил больше не писать стихов. Обещания не сдержал. Но можно сказать, что именно после первой встречи с Короленко Пешков-графоман начал превращаться в Пешкова-писателя.
Через три года он напишет «Макара Чудру», первый рассказ «Горького». Еще спустя три года благодаря Короленко в журнале «Русское богатство» появится «Челкаш». А еще через три года выйдут «Очерки и рассказы», и в Петербурге русская интеллигенция будет давать банкет в честь новорожденного гения. На этом банкете будет находиться и Короленко.
Всё это вехи литературной карьеры Горького, которая без Короленко не состоялась бы. Но нас больше интересует: почему Алексею Пешкову столь не понравился «Сон Макара»?
Ведь невозможно без слез читать его! Кроме чисто рациональной постановки вопроса о человеческой справедливости, которая, по мнению гуманиста Короленко, выше Божьего суда, в этом рассказе есть «что-то», что, собственно, и делает его шедевром русской литературы.
Это своего рода «квинтэссенция» всей русской литературы от «Бедной Лизы» Карамзина. А потом будут «Станционный смотритель», некрасовское «В дороге», Мармеладовы Достоевского, Катюша Маслова Толстого, «Возвращение» Платонова, Иван Денисович и старуха Матрена Солженицына, Иван Африканович Белова, Андрей и Настена Распутина, герои Евгения Носова, Шукшина, Астафьева. На этом долгом пути есть станция и с названием «Горький». «Страсти-мордасти», «Однажды осенью», «Двадцать шесть и одна», «Скуки ради» и многие другие вещи отличались той же тональностью. Так почему же Пешкову не понравился рассказ «Сон Макара»? Не потому ли, что в этом рассказе он увидел заранее предсказанное поражение своей зарождавшейся философии «Человека»? Именно рационализм Короленко вызвал в нем раздражение.
От гуманного рационализма Короленко до христианской метафизики на самом деле расстояние короче воробьиного носа. Макар оправдан, потому что он Божье творение, «тварь». Творец любит свое творение и ответствен за него. Он не может просто отдать Макара дьяволу. Он тщательно «взвешивает» его жизнь, чтобы не ошибиться, потому что Макар заранее оправдан в лице своего Тойона.
Между «человекобожеской» метафизикой (именно метафизикой, потому что рациональным мышлением тут и не пахло) Горького и христианской метафизикой простирается бездна либо пустыня. «Тварь» отказывает Творцу в правах на себя. Мир, в который поместил ее Творец, мир несправедливый (так и у Короленко), и поэтому «тварь» имеет моральное право переделать этот мир и самое себя по своему усмотрению. Пешкова-Горького волнует, собственно, не сам Творец. Его волнует, заставляет ненавидеть себя «тварь», которая не желает сама становиться Творцом, Человеком.
Ах, ты… сволочь!
Этимологически слово сволочь означает людей, которые случайно собрались, «сволоклись» в одном месте. И не важно, какое это место: Марусовка, Казань или весь Божий мир. Зачем сволоклись в одном месте эти «люди»? Почему не задают себе этого вопроса? Почему не пытаются переобустроить несправедливо обустроенный мир? И при чем тут какой-то Макар, которого Тойон пожалел? Надо было плюнуть в лицо этому Тойону, а не оправдываться перед ним. Он, поди, и Алешку бы пожалел, сироту казанскую, если бы пуля из тульского револьвера пробила его сердце. Как не пожалеть сиротку, которого мама не любила, дедушка бил, родственники в прислуге гнобили? Который мешки многопудовые с мукой таскал, тесто месил и вместо сна Шопенгауэра читал, а над ним студенты смеялись: рылом, мол, не вышел такие книжки читать!
Много было обид!
Однако он не жалости хотел, а реванша! За все! За то, что отец рано умер. За то, что не любили его. За то, что к свету сам пробивался через тычки и подножки. За то, что Софья Андреевна спровадила, как «темную» личность, не допустив к графской ручке. За то, что какая-то баба на рынке назвала «рожей глупой», «мужицкой». И за многое еще!
В биографии он этот реванш возьмет. В духовной судьбе эту жестокую игру — проиграет.
Но пока на пути его встретился первый человек, который не стал его ни учить, ни искушать. Не лез в душу. Не унизил и не обидел жалостью. Просто понял, что перед ним человек, ум и душа которого еще не научились «ходить», как не умеют ходит до определенного возраста дети. И сказал ему: учитесь «ходить», батенька! Для начала не пишите плохих стихов.