Горький
Шрифт:
<…> «Спиной ко мне, широко расставив ноги, стояла широкоплечая фигура, босиком, в черных люстриновых шароварах, в белой с крапинками рубашке без пояса. В левой руке она держала валек, заменявший скрипку, а правой рукой неистово водила по вальку скалкой».
Артист! В детстве и отрочестве он часто так актерствовал, за что
Горький однажды написал о себе:
«Лет пятнадцати я чувствовал себя на земле очень не крепко, не стойко, все подо мною как будто покачивалось, проваливалось, и особенно смущало меня незаметно родившееся в груди чувство нерасположения к людям.
Мне хотелось быть героем, а жизнь всеми голосами своими внушала:
— Будь жуликом, это не менее интересно и более выгодно…
Искал я и жаждал какой-то особенной правды, твердой и прямой, как шпага; хотелось вооружиться ею и уверенно идти сквозь хаос скользких, жабьих слов, — сквозь противоречия поступков, мыслей и чувств.
— Правда? — восклицал тихо и насмешливо мой друг и учитель плотник Осип. — Правда — есть! — от ежели тебя взять за волосья да часок повозить по земле, ты и учуешь ее, правду…
Я понимал, что он шутит от „нечего сказать“; я знал, что этот хитрый старичок, способный обо всем наговорить тысячу слов, одинаково ловких и умных, сам не ведает, где правда, не ведает и, кажется, давно уже отчаялся найти ее.
…В это время трактирный певец Клещов, человечек невзрачный и неприятный, внушил мне беспокойную мечту. Он, несомненно, обладал таинственной и редкой силой заставлять людей слушать себя, его песни были милым голосом другой жизни, более приглядной, чистой, человечьей. Тогда я вспомнил, что ведь и мне, в иконописной мастерской, на ярмарке среди рабочих удавалось иногда вносить в жизнь людей нечто приятное им, удовлетворявшее меня.
Может быть, мне действительно надо идти в цирк, в театр, — там я найду прочное место для себя?»
В этом автобиографическом отрывке бросаются в глаза ключевые для Горького понятия «учителя» и «искусителя». Незадачливый «учитель» Осип сменяется таинственным «искусителем» певцом Клещовым, который подталкивает мальчика к шекспировской мысли, что мир — это театр, а люди в нем актеры. Как и все «испытатели» и «искусители» Пешкова, от повара Смурого до Евреинова, от Деренкова до Семенова, этот Клещов тоже остается ни с чем, ибо Пешков — это материал, который сам себя формирует. Но зерно «игры» все-таки прорастает в нем. В этом одна из главных особенностей духовной личности Горького: при всей своей внешней прямоте и грубоватости он был человеком крайне «пестрым», составным, вариативным.
Это была личность эпохи разложения модерна, декаданса в широком смысле слова. Зрелый Горький, уже имевший опыт прочтения Ницше и общения с модернистами, знал это в себе и контролировал, как мог. Когда нужно — был серьезен, а когда нужно — «актерствовал».
А вот казанский Алеша Пешков это в себе лишь чувствовал, но знать и контролировать еще не умел. В конце концов, он взорвался в самом себе, в чужих «правдах», густо посеянных в нем, в собственной «игре» то в «сына народа», то в «студента», то в «блаженного». Это было даже не раздвоение, но распад личности.
Через много лет он осмыслит это в своей единственной чисто философской вещи «Разрушение личности».
А пока он пишет предсмертную записку, о которой есть смысл поговорить обстоятельно. Вот она:
«В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную
Горький и черт
Если сравнить рассказ о попытке самоубийства в «Случае из жизни Макара» и повести «Мои университеты» с известными реальными фактами этого дела, возникает несколько нестыковок. В «Моих университетах» попытка Алексея покончить с собой подается как досадное недоразумение, как «конфуз». В «Случае из жизни Макара» все очень серьезно и подробно описывается. Каждой мысли, каждому движению Макара автор уделяет пристальное внимание. Как будто его самого ужасно занимает опыт самоубийства, и он смотрит на самого себя со стороны и даже имя себе меняет, чтобы облегчить себе этот сторонний взгляд. В то же время Макар вовсе не выдуманный персонаж, это Алеша Пешков — слишком многие обстоятельства мотивов поступка и поведения Макара и Алексея совпадают.
Вот, приняв решение убить себя, Макар начинает действовать. Он покупает на базаре револьвер, «за три рубля тяжелый тульский», «в ржавом барабане торчало пять крупных, как орехи, серых пуль, вымазанных салом и покрытых грязью, а шестое отверстие было заряжено пылью». (В «Моих университетах» пуль было четыре.) Ночью Макар «тщательно вычистил оружие, смазал керосином, наутро взял у знакомого студента атлас Гиртля, внимательно рассмотрел, как помещено в груди человека сердце, запомнил это, а вечером сходил в баню и хорошо вымылся, делая все спокойно и старательно». Этих подробностей нет в «Моих университетах».
Пешков тщательно выправил свои документы. Значит, он заботился о том, чтобы его хоронили не как анонимного самоубийцу. Он был лицо в Казани уже довольно известное. Ему не было все равно, что будут думать и говорить о нем после его самоубийства. Случай с Латышевой, мельком описанный в «Моих университетах», в реальности занимал его, возможно, куда больше (если это он написал стихи на ее смерть).
В «Случае из жизни…» Макар, как помним, «заранее высмотрел себе место на высоком берегу реки, за оградою монастыря: там под гору сваливали снег, он рассчитал, что если встать спиною к обрыву и выстрелить в грудь, — скатишься вниз и, засыпанный снегом, зарытый в нем, незаметно пролежишь до весны, когда вскроется река и вынесет труп в Волгу. Ему нравился этот план, почему-то очень хотелось, чтобы люди возможно дольше не находили и не трогали труп». Реальный Алексей Пешков оставил записку, в которой просил «взрезать» его останки и рассмотреть, «какой черт» сидел в нем «за последнее время».
Просьба Алексея «взрезать» его труп только на непросвещенный взгляд покажется эксцентрической. Ирина Паперно в книге «Самоубийство как культурный институт», проанализировав много записок самоубийц XIX века, обнаружила, что такие просьбы были удивительно частым явлением, то есть несчастные зачем-то непременно желали быть взрезанными.
Паперно объясняет это общими физиологическими веяниями в умонастроениях века. И в этом, конечно, есть резон. Ведь и Макар (Пешков) перед тем, как выстрелить в себя, изучает анатомический атлас, как будто не знает, где находится стучащее в груди сердце. Сопоставив это с запиской Пешкова, можно прийти к выводу, что обоих, героя и будущего автора, чрезвычайно интересовала физиология своей смерти. Причем в случае Пешкова это был физиологический интерес к метафизической стороне своего бытия. «Какой черт» в нем сидит? Пусть на него хоть другие посмотрят!