Горький
Шрифт:
Этот полуподвал — сама преисподняя, в которой Семенов уже не Пилат, а сам дьявол в окружении своих слуг. Они смеются над пророком, хотят унизить, испоганить его.
«Я видел, что две рожи обидно ухмыляются, а мой хозяин, сложив губы трубочкой, тихонько посвистывает и зеленый глаз его бегает по лицу моему с каким-то особенным, острым вниманием…
— Ну, — будет, Грохало! Спасибо, брат! Очень все хорошо… Теперича, расставив звезды по своим местам, поди-ка ты покорми свинок, свинушечек моих». Семенов отсылает его к бесам.
Но когда работники пекарни подговаривают Грохало отравить свиней Семенова, он решительно отказывается. Можно объяснить это тем, что он в принципе против насилия, убийства. Но можно и тем, что для Грохало все, связанное с миром Семенова,
«Дурная, застоявшаяся кровь, отравленная гнилой пищей, гнилым воздухом, насыщенная ядом обид, бросилась в головы, — лица посинели, побагровели, уши налились кровью, красные глаза смотрели слепо, и крепко сжатые челюсти сделали все рожи людей собачьими, угловатыми».
Грохало словно не с этими людьми или полусобаками. Он среди них, но не с ними. Он отказался отравить свиней, не дерется.
Это настораживает людей Семенова, зато интригует хозяина. Семенов начинает испытывать Грохало на прочность или, как сказали бы сегодня, «на вшивость». Это опять-таки напоминает искушение Христа дьяволом и одновременно допрос Его Пилатом. Однако между искушением дьявола и допросом Пилата в Евангелии есть принципиальная разница. Дьявол знает о Божественном рождении Иисуса, мстит Его Отцу. В то же время, являясь врагом человека, не хочет допустить истины Христовой в мир людей. Пилат не знает о Божественном происхождении стоящего перед ним пленника. Он хочет выяснить, насколько серьезна власть этого странного пророка среди иудеев, подвластных Риму.
В «Хозяине» все эти отчетливые евангельские ориентиры сбиты, искажены. Все сомнительно. Не понятно, какую «весть» несет с собой Грохало. Верит ли он сам, что эта «весть» может переродить людей пекарни или они в его глазах (как и в глазах Семенова) безнадежны? И здесь сам собой напрашивается вопрос. Если бы «Хозяина» писал юный Алеша Пешков казанского периода, подобная размытость духовных ориентиров была бы понятной. Ведь молодой Пешков настолько в Казани запутался сам в себе, что через полтора года после ухода от хозяина попытается покончить с собой, хотя в это время он работал уже в «интеллигентной» пекарне Деренкова. Но «Хозяина» писал зрелый Горький в 1912 году. Он уже был «властителем дум и чувств» не только в России, но и в мире. Однако и тогда он еще не знал истины.
Вещь заканчивается поражением обеих сторон. Грохало берет расчет и уходит из пекарни, не перевоспитав ее работников. Да и как он мог это сделать, он, мятущаяся душа? Провожают его ласково, под водочку, но…
«Я чувствовал себя лишним на этом празднике примирения, он становился все менее приятен, — пиво быстро опьяняло людей, уже хорошо выпивших водки, они все более восторженно смотрели собачьими глазами в медное лицо хозяина, — оно и мне казалось в этот час необычным: зеленый глаз смотрел мягко, доверчиво и грустно…»
Реальный Семенов вскоре разорился и без вести пропал из Казани, оставив в ней несколько обманутых кредиторов.
Горькому грустно вспоминать о нем. «Я — чей? — спрашивал Семенов. — Овцу задрал — сыт, а — скучно». «Скушно»!
Единственным героем «Хозяина», освещенным светом даже не истины, но поиска ее, является верующий странник Осип Шатунов, который, как и Грохало, временно задержался у Семенова. «Где-то, по запутанным дорогам великой неустроенной земли, не спеша, одиноко шагает „проходящий“ человек Осип Шатунов и, присматриваясь ко всему недоверчивыми глазами, чутко слушает разные слова — не сойдутся ли они в „стих на всеобщее счастье“?».
Вот так, обнадеживающе, заканчивается повесть «Хозяин». Но конец этот не убедителен. Шатунов — alter ego самого Пешкова и молодого Горького. А что было с Пешковым и остальными работниками Семенова, мы хорошо знаем по повести «Мои университеты».
В Казани начались
«Зайдя в крендельную Семенова, я узнал, что крендельщики собираются идти к университету избивать студентов.
— Гирями бить будем! — говорили они с веселой злобой.
Я стал спорить, ругаться с ними, но вдруг почти с ужасом почувствовал, что у меня нет желания, нет слов защищать студентов. Помню, я ушел из подвала, как изувеченный, с какой-то необоримой, насмерть уничтожающей тоскою в сердце».
«В декабре я решил убить себя…»
Разрушение личности
«Купив на базаре револьвер барабанщика [5] , заряженный четырьмя патронами, я выстрелил себе в грудь, рассчитывая попасть в сердце, но только пробил легкое, и через месяц, очень сконфуженный, чувствуя себя донельзя глупым, снова работал в булочной» («Мои университеты»).
Вот так скупо Горький рассказывает об этом важном событии.
В «Случае из жизни Макара» дается вовсе простое объяснение попытки самоубийства из-за неудачной влюбленности. Алеша Пешков был влюблен сразу в двоих: Марью Деренкову и приказчицу булочной. В рассказе приказчица появляется, чтобы подразнить несчастного накануне смерти.
5
Так у Горького. Можно подумать, что имеется в виду револьвер с барабаном, то есть собственно револьвер, личное оружие для самообороны. Гражданское население России при существовавшей свободной продаже оружия пользовалось различными русскими и иностранными системами револьверов: бульдог, велодог, стрелец, кольт и др. Судя по описанию самоубийства в «Случае из жизни Макара», Пешков купил на базаре наиболее дешевый револьвер так называемого одинарного действия, когда «собачку» каждый раз приходилось взводить заново и перемещать барабан перед тем, как спустить курок. Первый раз револьвер щелкнул впустую. Это можно объяснить тем, что револьверы имели обычно отделения для 5–7 патронов, следовательно, как минимум одно из них пустовало. Таким образом Макар не просто стрелялся, но еще и играл в «русскую рулетку». В рассказе «Вечер у Шамова» из цикла «По Руси» Горький дает объяснение, почему его оружием стал «револьвер барабанщика»: «такими револьверами в свое время вооружали барабанщиков». Тем самым он еще раз подчеркнул шутовской характер своего поступка.
«Отворилась трескучая дверь из магазина, всколыхнулся рыжий войлок, из-за него высунулось розовое веселое лицо приказчицы Насти, она спросила:
— Вы что делаете?
— Пишу.
— Стихи?
— Нет.
— А что?
Макар тряхнул головой и неожиданно для себя сказал:
— Записку о своей смерти. И не могу написать…
— Ах, как это остроумно! — воскликнула Настя, наморщив носик, тоже розовый. Она стояла, одной рукою держась за ручку двери, откинув другою войлок, наклонясь вперед, вытягивая белую шею, с бархоткой на ней, и покачивала темной, гладко причесанной головою. Между вытянутой рукою и стройным станом висела, покачиваясь, толстая длинная коса.
Макар смотрел на нее, чувствуя, как в нем вдруг вспыхнула, точно огонек лампады, какая-то маленькая, несмелая надежда, а девушка, помолчав и улыбаясь, говорила:
— Вы лучше почистите мне высокие ботинки — завтра Стрельский играет Гамлета, я иду смотреть, — почистите?
— Нет, — сказал Макар, вздохнув и гася надежду».
Имя Гамлета звучит здесь почти издевательски, и конечно неслучайно.
По-видимому, с девушками у Пешкова обстояли дела не лучшим образом. И не только потому, что, философ по натуре своей, он смущал их своим чересчур «умственным» отношением к жизни. Любопытно, что в Самаре нам является совсем иной человек — веселый, заводной, душа компании. Но еще в Тифлисе, вспоминает С. А. Вартаньянц, Пешков «чувствовал себя неловко в пестроте единиц, именуемых людьми. Общество женщин его еще больше стесняло; среди них он больше молчал, а если и говорил, то очень мало, отрывисто».