Горький сентябрь
Шрифт:
– Это что ж получается?.. Если меня или тебя раненого в плен захватят, то родных наших, что, под арест?.. За что?
– А если сам в беспамятстве будешь, то и застрелиться не получится… – поддержал Астахова Бахметьев.
– Ага. Вот только кто начальству доложит, как оно было? Опять же немцы бахвалятся, что они уйму наших в плен взяли. Это ж скольких теперь пересажать должны? Нет, такое в голове не укладывается… Опять же с бойцов какой спрос, если их всякие Понеделины в котлы загоняли. – И не имея больше, слов Астахов закончил фразу трёхэтажным
Бахметьев полностью разделял его чувства, однако, не желая продолжать разговор в том же духе, несколько отстранённо спросил:
– Это про какие котлы речь?
– Какие? А такие. Я ж тебе говорил, мне мой товарищ порассказал кое-что. – Астахов только сейчас посмотрел на Бахметьева. – Слушай, ты про Зелёную браму что-нибудь знаешь?
– Какая ещё брама? – удивился Бахметьев.
– Есть такое место, под Уманью. Это там войска Понеделина в окружение попали. Всего каких-то тысяч десять из котла к своим вырвались. Товарищ сказал, им надо было на юг прорываться, там у немцев вроде как разрыв был, а им приказали на восток…
– Вот, значит, за что Понеделин в приказ попал… – Бахметьев сокрушённо вздохнул и, словно ища подтверждения, вопросительно глянул на капитана.
– Немцы по своему радио раззвонили, что будто они там сто тысяч в плен взяли, – добавил к сказанному Астахов и заключил: – Вот такие дела…
Командиры понимающе переглянулись, и Бахметьев сказал:
– Да… И генерал, значит, предать может. Да если б эти сто тысяч за Днепр вышли, то… – Старший лейтенант не договорил, он уже знал, в какую тонкую нить растянулась прикрывавшая берег дивизия.
– А ты что хотел? Думаю, не один Поппель из окружения вырвался, и, видать, не один Понеделин предал. – Астахов снова зло выругался, и его опять прорвало: – Нет, неслучайно наши бойцы в голос кричали, что генералы предали.
– У нас тоже, как только мы на фронт прибыли, кое-кто так же считал, – поддержал его Бахметьев. – Только политруки уверяли, будто это враги слухи распускают. А раз в такой приказ попало, выходит правда…
– Так или нет, а мы с тобой всё равно за нашу Россию воевать будем, – несколько странно подытожил разговор Астахов и, нагнувшись, достал из-под кровати выпитую на треть бутылку «Московской».
Не чинясь командиры по очереди отхлебнули прямо из горла, потом какое-то время сидели молча, а когда так и не успевшему за весь день пообедать Бахметьеву хмель ударил в голову, старший лейтенант спросил:
– Скажи, капитан, отчего ты Союз сейчас Россией назвал?
– А разве это не так? – тоже слегка охмелевший Астахов в упор и как бы испытывающе посмотрел на Бахметьева.
Старший лейтенант выдержал взгляд капитана и вдруг сказал:
– Мой отец мне тоже всегда говорил: «Наша Россия»…
– И мой… – коротко отозвался Астахов.
Больше командиры не сказали ни слова, а когда водка была допита, дружно поднялись и вышли из палатки…
Батарея 2-го дивизиона легкоартиллерийского полка на конной тяге медленно ползла
Ехавший верхом впереди колонны командир дивизиона каждый раз при появлении нужного ориентира прикрывал от висевшей в воздухе мороси полой плаща карту и на всякий случай проверял верность маршрута. До конечной точки оставалось ещё километров десять, когда наконец по обе стороны дороги показались хаты, и командир, ещё раз сверившись с картой, прикинул, не дать ли коротенький отдых и лошадям, и людям.
Однако задержка вышла сама собой. Занимая всю ширину сельской улицы, навстречу батарейной колонне повалил тыловой обоз. Местами шедшие в два ряда военные фуры, не попадая колёсами в глубоко выбитую сельскими телегами колею, то и дело кренились, угрожая завалившись набок, перекрыть проезд. Командиру дивизиона оставалось только вполголоса материться, ожидая, пока спешивший к днепровской переправе обоз освободит дорогу.
Наконец последняя фура проехала, и капитан с облегчением дал команду продолжать движение. Малость передохнувшие лошади пошли веселей, и батарея, довольно быстро миновав село, выбралась за околицу. Пока колонна пережидала обоз, дождь кончился, ветерок разогнал морось, и командир, осматривавший поле, вдруг увидел, как опять-таки навстречу несётся одинокий всадник.
Подскакав ближе и разглядев занятую дорогу, верховой резко осадил коня. Неотрывно следивший за ним командир дивизиона обратил внимание на то, что подъехавший сидит «охлюпкой» и, заметив волочившиеся под пузом коня обрубленные постромки, сердито прикрикнул:
– Откуда, драпальщик?
– Товарищ капитан!.. – вконец расхристанный боец испуганно дёрнулся, попытался застегнуть распахнутый настежь ворот и только после этого выпалил: – Танки!.. Немецкие!
– Где? – опешил командир батареи.
– Там… – Боец неопределённо махнул рукой себе за спину.
В это время успевший подъехать к ним и всё слышавший командир 1-й батареи деловито спросил:
– Товарищ капитан, где будем разворачивать фронт?
– Какой на хрен фронт?.. Если этот драпальщик не врёт, – командир кивнул в сторону беглеца, – немецкие танки на подходе.
– Значит, делаем засаду? – догадался лейтенант.
– Да, – подтвердил командир и приказал: – Рассредоточить орудия, укрыть за плетнями, клунями и сараями. Упряжки отвести за село и все сколько есть бронебойные снаряды выложить.
– Есть! – лейтенант дал было коню посыл и вдруг сразу же резко осадил. – А рекогносцировка, как же?..
– Да чего гадать, – махнул рукой капитан. – Коню понятно, немцы по дороге идти будут… Ты вот что, давай тут сам, а я пока проскочу во вторую и третью, батареи предупредить…