Горит восток
Шрифт:
Сегодня мы начнем изучать Пиренейский полуостров. Он имеет приблизительно такую вот форму. — Галя очертила пальцем на стене. — Две страны расположены на этом полуострове: Испания и Португалия. Высокие горные цепи Пиренеи — вот здесь — являются границей между Испанией и Францией. На юге узкий пролив Гибралтар отделяет Пиренейский полуостров от Африканского материка, который весь захвачен и поделен между разными странами, главным образом между Англией и Францией, а еще точнее — между капиталистами этих стран…
6
Так и шли день за днем в этой серой,
Человек рожден быть свободным, — увлеченно говорила Анюта, блестя черными глазами, — рабом его пытаются сделать насильно. И разве есть большее счастье для человека, чем борьба за то, чтобы вернуть угнетенным свободу?
И снова и снова Анюта говорила о книгах Ленина, о статьях, напечатанных в «Искре», о той неотразимой правде, которая всегда содержится в них.
Часто Анюта рассказывала о прочитанных ею книгах Максима Горького. Декламировала на память «Песню о Соколе» и «Песню о Буревестнике». Анюта очень любила Горького: «Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!» Эти слова она выговаривала особенно звонко и горячо, зажигая всех своим настроением.
Лиза вслушивалась в чеканные строки стихов Горького — гневые, наполненные страстью борца, — и сама потом повторяла: «Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!»
Мы ни в чем не должны покоряться правительству, — однажды сказала Анюта. — Покорными бывают или рабы, или наказанные и признавшие свою вину. Мы не рабы. И вины своей мы ни в чем не признаем. Виновны те, кто отнял у нас свободу и замкнул нас в этой камере. Почему раньше разрешали общаться политическим между собой, а теперь и этого не позволяют? Боятся! Почему нам не дают книг, чтобы мы могли здесь учиться? Умней станем — трудней будет справиться с нами. Почему не лечат больных? Отняли свободу — и жизнь хотят отнять…
Матрене Тимофеевне в этот день было особенно плохо: сразу после обеда пачалась мучительная, тяжелая рвота. Ткачиха лежала на нарах, ловя воздух сухими губами.
Пройдет, — шептала она Лизе, хлопотавшей возле нее, — полежу — и пройдет. Это все от хлеба. Не есть мне вовсе, что ли, его?
Галя стояла, повернувшись к окну, жадно вглядываясь в его небольшой квадратный проем.
Давайте
А что стучать? — быстро спросила та, поворачиваясь лицом к Анюте.
Стучи так: «Товарищи, в семнадцатой камере четыре женщины, одна тяжело больна, врачебной помощи не оказывают…»
Дном железной кружки Галя быстро отстукивала буквы одну за другой, Анюта продолжала диктовать:
«…хотим учиться, а книг не дают…»
Скажи, чтобы прогулки были длиннее… — подсказала Лиза, вслушиваясь в суету, начавшуюся в дальнем конце коридора: наверно, стук услышали стражники.
«…мало бываем на воздухе. Хотим встречаться с товарищами. Мы — люди и требуем человеческого отношения. Товарищи, давайте все вместе…»
Открылся «волчок».
Прекратить!
…вместе протестовать… — успела договорить Анюта, а Галя отстучать ее слова.
Вошел надзиратель со стражником.
Встать! — приказал он.
Стояли на ногах и так все, кроме Матрены Тимофеевны.
Она больная, — выдвинулась вперед Анюта.
Больная? — повторил надзиратель. — Угу. Ну, а за это, — он постучал косточками пальцев по стене, — знаете, что полагается?
Полагается, чтобы с нами обращались но-человечески. — Глаза Анюты зажглись ненавистью. — Мы требуем, чтобы кормили хорошим хлебом, требуем…
Требуете? — грозно выкрикнул надзиратель, перекрыв своим басом голос Анюты. — Мол-ча-ать! Смирно!
Мы требуем…
Я тебе потребую… — Он злобно выругался. — Доложу начальнику — узнаешь, как требовать.
Он круто повернулся и вышел. Анюта тяжело перевела дыхание, — большого нервного напряжения стоил ей этот короткий разговор.
Мы не должны сдаваться, — и легкая судорога пробежала у нее под левым глазом, — мы должны победить.
Анюта схватила кружку, напряженно сдвинув свои густые брови, отстучала: «Товарищи, нам угрожают расправой. Поддержите нас…»
Она присела на край нар, сцепила пальцы рук вместе.
Не сдадимся.
Нет, — вслед за Анютой сказала Лиза.
Матрена Тимофеевна приподнялась. Наклонила голову.
Стучат, — сказала она.
«…двадцать второй, — медленно переводила она, — двенадцать мужчин. Поддержим вас…»
И еще более далекий и оттого вовсе тихий донесся стук: «…мужайтесь, мы с вами…»
Глаза Анюты блестели радостью. Она выпрямилась, прошлась по камере: четыре шага в одну сторону и четыре обратно.
Кругом нас товарищи. Хорошо…
Всю эту ночь тюрьма не спала: одна с другой перестукивались камеры, по коридору бегали надзиратели, врывались к заключенным, грозились, кричали на них. Но ни камень стен, ни железо дверей не могли остановить начавшегося разговора. Люди договаривались, как действовать…
Тюремная азбука не телеграф. Не много слов сквозь толщу стен можно передать в минуту, часть из них потеряется вовсе, не будет услышана или понята, и нужно снова их повторять. Только к утру закончился общий сговор: каждый раз, когда приносят надзиратели пищу, неизменно повторять свои требования.