Горит восток
Шрифт:
Ты как сюда попала? — спросила Лиза.
В Томской тюрьме нет места, — сказала Анюта. — Четыре месяца там пробыла, а потом сюда увезли. Ну, наверно, еще для того, чтобы на всю жизнь Александровским централом меня напугать. А ты кто?
Лиза назвала себя. Анюта потерла лоб рукой.
Погоди… Коронотова Лиза? А Порфирий Коронотов кто тебе?
Муж мой…
Твой муж? — повторила Анюта. — Вот как… А где
он сейчас?
Ничего я не знаю. Верила раньше, что живой. Теперь… не знаю.
А тебя сюда за
Запрещенные книжки я читала. Нашли у меня. И еще за то, что сына своего я задушила. За все вместе — на пять лет меня.
Ты? Задушила? — Анюта сдвинула брови и с осуждением посмотрела на Лизу. — Сына своего?
Нет, — покачала головой Лиза, — нет. Так на суде только сказала я.
А зачем?
Чтобы в тюрьму его с собой не нести.
Они были только вдвоем. Матрена Тимофеевна поманила Галю к себе: дескать, не надо мешать им, пусть вволю наговорятся — знакомые.
Ну, а ты за что? — Лиза говорила как старшая, хотя но возрасту она была даже чуть моложе Анюты. — На сколько тебя?
На два года, — сказала Анюта и улыбнулась так, словно о нестоящих пустяках была речь.
Что ты сделала? — настаивала Лиза.
Анюта ей не ответила. Она что-то вспоминала еще. Коронотова Лиза… Коронотова Лиза… Кто же ей говорил про Коронотову Лизу? Не про мужа ее Порфирия, а именной.
Лиза! — вскрикнула она. — Тебя ведь на маннберговском участке взяли?
Да.
Ну, так я тогда все, все про тебя знаю. Всю твою жизнь. Мне в Томске Михаил Иванович рассказывал.
Какой Михаил Иванович?
Лиза не знала никакого Михаила Ивановича. Живя у Маннберга, она держала себя замкнуто, о себе, о своей прошлой жизни никому ничего не рассказывала. Кто он такой, что все знает о ней, а она его вовсе не знает?
Анюта стала подробно описывать приметы. Перед Лизой всплывал облик человека, будто и знакомого ей… А когда Анюта ей напомнила, как познакомился с ней Михаил Иванович…
Да ведь это Вася! — так обрадовалась она, словно с ней говорила сейчас не Анюта, а сам Вася. — Знаю я его!.. Как же, знаю… Только почему ты зовешь его Михаилом Ивановичем?
Вася? — Анюта шевельнула бровями. — Ну, конечно, тогда уже был он Васей! А у меня это и из памяти вон.
Подошла Матрена Тимофеевна. Протянула руку Анюте.
Вот что, девонька, — сказала она, — с подруженькой по сердечным делам договорите потом. А, как порядочек требует, надо и с другими познакомиться, есть и старшие.
Анюта стала извиняться: такая неожиданная встреча…
Ладно. Так вот, слушай, девонька. Я — Матрена Тимофеевна, ткачиха из Иваново-Вознесенска. Осуждена на три года. Перед народом ни в чем не виновна, а перед царем виновна в том, что прокламации против него на своей фабрике разбрасывала…
Галя крикнула ей с места:
Матрена Тимофеевиа, если вы им про сердечные свои дела говорить не даете, давайте с другого начнем разговор. Пусть
На белом свете? — и взгляд Анюты остановился па квадратном проеме окна. — На белом свете много нового. Вот даже сюда не за подводой пришла, в арестантском вагоне меня привезли.
Ее слушали с интересом: вот как, значит, теперь уже идут поезда от самого Петербурга до Владивостока?
Да. Только через Байкал приходится переправлять вагоны на большом пароме, — говорят, проложить дорогу по берегу озера пикак невозможно, такие страшные горы и скалы.
«Построили…» — подумала Лиза, и ей сразу представилась жизнь па маннберговском участке: палатки, вокруг вагончнка дружный людской говорок, песни рабочих, встречи с Васей в овраге и впервые услышанные тогда, новые для нее слова, мысли… Как хорошо, что она ушла от Аксенчихи именно на постройку дороги!
Только оттого, что прошла теперь насквозь железная дорога, — говорила Анюта, — рабочим в Сибири лучше не стало. Из тех, кто строил ее, большинство безработными остались. Да сколько еще из России приехало новых людей! И тоже им устроиться негде. А хозяева и рады этому — меньше стали платить. Все дорожает. Рабочие волнуются, собрания прямо в цехах устраивают. Полиция разгоняет — они в лесу собираются. Что ни утро — на заборах, на стенах новые прокламации наклеены или по дворам разбросаны…
Ну, а терпеть долго еще будет народ? — с болью выкрикнула Матрена Тимофеевна. — Или так вот нашим братом все и будут тюрьмы набивать?
А знаете, Матрена Тимофеевна, — черные глаза Анюты живо заблестели, — я вам скажу. Я ведь работала в типографии. И в казенной и… — Она было запнулась: сказать ли все о себе этим, еще незнакомым ей женщинам? Вдруг среди них провокаторы? Нет, не может быть. Свои это люди. И Анюта закончила: — Для своей типографии шрифты доставала, носила. Сейчас, Матрена Тимофеевна, печатают прокламации уже не такие, как два или три года назад. Теперь все время рабочих воедино собирают, к восстанию призывают. Значит, будет оно! Значит, уже недолго народу терпеть осталось.
Восстание, говоришь? — переспросила Лиза Анюту. Ей вспомнились давние разговоры с Васей, его слова: «если все рабочие поднимутся с оружием в руках», — и тогда это казалось каким-то странным, совершенно невозможным: ну как подняться с оружием против людей же! За годы, проведенные Лизой в тюрьме, из многих бесед и с Галей, и с Матреной Тимофеевной, и с другими заключенными, когда политическим разрешалось общаться между собой, ей стало ясно, что иного пути все же не будет. Но как? Как все это сделать? Ведь не успеет человек — не то что восстать! — слово сказать против царя, прочитать книжку или листовку, как его в тюрьму, в ссылку, на каторгу… И так каждого, каждого…