Горгулья
Шрифт:
— Марианн еще мала! — запротестовала Гертруда. — И конечно, не готова к подобным обязанностям! Возможно, она и выказала некие зачаточные умения, но для такой работы требуются и другие способности. Терпение, к примеру, и внимание к деталям, которыми никак не может обладать ребенок!
— Она научится, — ответила настоятельница. — На вашем примере.
— Молю вас, давайте еще подумаем! Мне понятны ваши мысли, но…
Настоятельница ееперебила:
— Хорошо, что понятны. Вы же не хотите, чтобы я пошла наперекор воле Господа. Верно, сестра Гертруда?
— Конечно же, нет, настоятельница. —
Сестра Кристина сказала:
— Я знаю, тебе эта затея не очень нравится, однако я уверена, что сестра Гертруда — добрая и святая женщина, и ты могла бы многому от нее научиться. Пусть ты пока этого не понимаешь, но дар твой исключителен инеожидан. Господь готовит для тебя великие замыслы, ия не могу в здравом уме допустить, чтобы все это прошло незамеченным. Мы должны верить воткровение ине забывать, что Господь ничего не делает случайно.
Легко представить, кактакое объяснение звучитдля ребенка, даже для ребенка, воспитанного в монастыре. Как же можно, чтобы Бог спланировал мне обучение при Гертруде?! Я ревела докрасных щек, заливалась слезами. Сестра Кристина позволила мне выплакаться и даже не ругалась, когда я стала сердито размахивать руками. Впрочем, она уворачивалась от моих детских ударов — наверное, были пределы и ее самопожертвованию.
Когда я наконец выдохлась и сползла на пол, Кристина присела подле меня.
Я крикнула, что ненавижу ее, хотя мы обе знали, что это неправда. Она погладила меня по голове изашептала, что все будет хорошо, что нужно лишь довериться Богу. А потом достала что-то из кармана — книгу.
— Я сегодня утром зашла к Паоло и увидела, что он умер во сне. Я уверена, он покинул нас без боли — лицо его было ясно и покойно. Я знаю, он вчера хотел отдать книгу тебе, и теперь отдаю сама, чтобы исполнить его последнюю волю.
И сестра Кристина вручила мне итальянский молитвенник, первую книгу, которую я могла считать своей.
Потом она отвела меня в скрипторий, и так я начала выполнять волю Божию, то, что уготовил мне он.
Глава 5
И как же мне представить вам средневековую жизнь, которую вела, по ее собственному утверждению, Марианн Энгел, когда — разумеется! — ни она, ни я ни в коем разе не могли жить в четырнадцатом веке? Сложность заключается не только в следующей из этого факта и потому неотъемлемой лживости ее истории, но и в том, что отныне я неспособен писать исключительно от себя: теперь приходится учитывать и ее голос. Я попытался восстановить рассказ об Энгельтале в точности так, как услышал от Марианн Энгел, однако если ее голос в моих устах и звучит порой фальшиво, пожалуйста, простите меня. Я сделал все, что мог.
Эта история также вывела на первый
Действительно ли она верит, что выросла в средневековом монастыре, или просто пыталась развлечь несчастного больного? Когда я попробовал заставить ее признать всю историю выдумкой, она так взглянула на меня, точно это я — безумен; что ж, раз уж мне хотелось и дальше видеть Марианн Энгел, я едва ли мог и дальше вслух сомневаться в ее словах. В конце концов, решил я, пусть продолжает, пока сама не запутается в фактах.
Не только я гадал о состоянии умственного здоровья моей гостьи. Доктор Эдвардс почтила меня визитом с недвусмысленной целью прекратить дальнейшие посещения этой новой в моей жизни женщины. Разговор она начала с предупреждения о физической опасности, которую представляют приходы Марианн Энгел; поскольку она крадется в палату, стоит медсестрам на миг отвернуться, и игнорирует правила о халатах для посетителей, кто знает, какие микробы она может занести? Я признал этот довод, однако возразил: излечению моему, сказал я, не может повредить то обстоятельство, что кто-то — хоть кто-нибудь — ждет этого излечения.
— Пусть так, но вам следует сосредоточиться на выздоровлении, а не отвлекаться на… — Нэн не сразу сформулировала корректное завершение фразы, — …другие детали, которые не способствуют поправке.
Я заявил, что напрасно она указывает, что мне следует делать.
— Я работаю здесь уже много лет и знаю, как могут повлиять на пациента дополнительные переживания!
Я поинтересовался, не связано ли ее беспокойство с тем, что моя гостья лечилась в местном психиатрическом отделении, и Нэн подтвердила; верно, сей факт говорит не в пользу Марианн Энгел. Однако тут же добавила, что это не должно и не может быть поводом не пускать Марианн Энгел ко мне: врачи признали ее дееспособной и разрешили жить в обществе — следовательно, ей позволено посещать больницу.
И все же мне было понятно: Нэн готова применить власть и затруднить эти посещения сколь возможно.
— Вот что я вам скажу, — предложил я. — Если вы позволите Марианн Энгел приходить, я буду больше стараться и слушаться Саюри.
— Вам это в любом случае следует делать!
— А я не делаю, — бросил я. — Давайте соглашайтесь.
Кажется, Нэн поняла: более выгодного предложения от меня она не дождется, — поэтому приняла это. Впрочем, не удержалась и добавила:
— Я не обязана одобрять визиты Марианн Энгел.
— Нет, не обязаны, — отозвался я. — Просто оставьте ее в покое.
Вскоре после разговора с доктором Эдвардс ко мне явились Конни и санитар — перевести меня в отдельную палату, подальше от других пациентов с ожогами. Я спросил, что происходит — наверняка произошла ошибка? Нет, уверили меня, мне теперь положена отдельная палата, по приказу доктора Эдвардс, хотя Конни и сама не знала почему. Она добавила: «Лучше наслаждайтесь уединением, потому что даже если это и ошибка, то ее, конечно, быстро исправят». Меня не стали перемещать из кровати-скелета, а попросту вывезли все сооружение целиком в коридор и вкатили в меньшую, но восхитительно пустую палату.