Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

"Очень хочется лета, - подумал Богров.
– Мечтаю о жаре, когда пот струится по спине, вдоль позвоночника; впрочем, люди ругают существующее, не понимая, что это - самое прекрасное, что может быть".

Богров достал из кармана часы, посмотрел на стрелки - время встречи.

Щеколдин пришел с опозданием в две минуты, устроился за столиком, у входа, где стояла вешалка, заказал себе спагетти по-неаполитански, полбутылки "Розе" и крестьянского сыру. Лишь после этого оглянулся, задержал взгляд на книге Жорж Санд, улыбнулся Богрову и спросил:

–

Не откажите в любезности глянуть на ваш томик, я этого издания не видел.

– Любопытное парижское издание, - ответил Богров словами пароля, - с прелестными иллюстрациями художника, мне неведомого.

Поднявшись, он взял свой кофе, книгу и пересел за столик к Щеколдину.

– Ну, теперь давайте знакомиться по-настоящему, - хмуро улыбнувшись своей скорбной, располагающей улыбой, сказал Щеколдин, - я замещаю в боевой организации Николая Яковлевича, в его отсутствие обращайтесь ко мне именно так: "Николай Яковлевич"...

– Хорошо.

– Как отдыхаете?

– Я не отдыхаю, Николай Яковлевич, - ответил Богров.
– Сейчас не время для отдыха, сейчас время для раздумья, для того, чтобы принять решение, окончательное - для каждого честного человека - решение.

– Будто в Петербурге нельзя думать, - снова усмехнулся Щеколдин.
– Или в вашем родном Киеве... Ваш отец, кстати, сколько зарабатывает в год?

– Много.

– Это не ответ, товарищ Богров.

– Более пятидесяти тысяч, мне кажется.

Щеколдин знал от Кулябко, что Григорий Григорьевич Богров зарабатывает чуть менее двухсот тысяч, и Богрову-сыну это известно, он несколько раз выполнял посреднические функции по оформлению сделок на продажу помп юридическую сторону контракта гарантировала адвокатская фирма отца.

– Как он относится к вашей революционной деятельности?

– Резко отрицательно.

– А ваш патрон Кальманович?

– Он не знает толком о том, что я думаю.

– Но ведь он помогает нашим товарищам, разве нет?

– Это вполне легальная помощь, он ведет политические процессы, вам это известно лучше, чем мне.

– Он вам доводится свояком?

– Десятая вода на киселе, Николай Яковлевич.

Щеколдин отметил и эту ложь Богрова: ему было прекрасно известно от Кулябко, что Кальманович не только вел политические процессы, не только помогал партии финансово, но и давал в своем доме убежище социалистам-революционерам.

– А разве Фриду Розенталь он у себя не прятал?
– ударил Щеколдин. Помните, из летучего боевого отряда?

– Первый раз слышу.

Фриду Розенталь выдал охранке он, Богров; девушка повесилась в Акатуе после того, как была изнасилована тюремщиками и заболела сифилисом.

– Что ж, значит, товарищ Кальманович настоящий конспиратор, - заметил Щеколдин.
– Он не посвящает вас во все свои дела. Отчего? Только ли потому, что свято блюдет партийную дисциплину? Или у него есть основание не до конца доверять вам?

Богров ответил не сразу - он

просчитывал, как лучше оступить: обидеться, сыграть недоумение или пустить в ход свое обаяние и юмор. Стремительная логика провокатора подсказала ему, что обижаться сейчас нельзя: вдруг Николай Яковлевич поднимется и уйдет? Тогда комбинация, коронная его комбинация с вхождением в боевую группу террора, провалится. Недоумение не п р о з в у ч и т, боевики - люди однозначные, они штучек не принимают, это с Кулябко можно играть, охранка - сентиментальна, агента бережет, где их сейчас найдешь, особенно из мира интеллигенции?!

– Куда уж доверять мне, - усмехнулся Богров, остановившись на "версии юмора".
– Барич, жид крещеный - что конь леченый, горя не хлебал, побегов с каторги не имеет...

– Вы плохо ответили мне, - сказал Щеколдин.
– Не рекомендуй вас достойные товарищи, я бы мог заподозрить в вас двойное дно.

Богров дрогнул, не сдержался:

– Что вы подразумеваете под "двойным дном"?

– То самое, - еще круче нажал Щеколдин.

– Вы не имеете права оскорблять меня такого рода подозрением.

– Ответьте мне, - словно бы пропустив слова Богрова, гнул свое Щеколдин, при каких обстоятельствах была арестована киевская группа анархистов-интернационалистов-коммунистов во главе с товарищами Рощиным и Нечитайло?

– Я думаю, их выдал провокатор.

Выдал их он, Богров. Именно поэтому вариант ответа был у него готов, выверен интонационно, мотивирован.

– Вы были членом этой группы?

– Да.

– Значит, вы знаете всех, кто входил в организацию?

– Почти. За полгода перед провалом мы разбились на пятерки.

– У вас есть подозрения на кого-либо?

– Нет.

– Кто избежал ареста?

– Я, в частности.

– - Чем вы это объясните?

– Благородством моих товарищей по борьбе с самодержавием. Никто из них не назвал меня.

– Кого еще не взяли?

– Не знаю... Точно - во всяком случае - не знаю... Кажется два человека из пятерки Нечитайло ушли благополучно за границу...

– Их имена вам известны?

– Нет.

– У вас в организации было обговорено заранее, чем карается предательство?

– Нет... Это, по-моему, само собою разумеется.

Щеколдин покачал головой:

– Отнюдь. Товарищи социал-демократы ограничиваются тем, что оповещают в своей прессе о провокаторстве открытого ими агента охранки и предупреждают остальных от общения с выродком... Мы же, как вам, должно быть, известно, караем измену смертью... Вы знаете об этом?

– Я слыхал... Но кое-кто ушел от возмездия, Николай Яковлевич.

– Татаров не ушел. Лысков не ушел. Потапчук не ушел. Гринберг не ушел... Никто никуда не денется, вопрос времени... Вы, кстати, готовы к тому, чтобы в случае, если мы примем ваше предложение о терроре, - подписать добровольное обязательство казнить провокатора, коли в этом возникнет нужда?