Горение (полностью)
Шрифт:
– Нуте-с, Федор Мокеевич, с чем пожаловали?
Турчанинов усмехнулся:
– С головою, Владимир Львович. В коей есть информация, которая может помочь вашей борьбе с провокацией.
– Ага... Ну что ж... Вы с Бакаем и Меньшиковым знакомы?
– Шапочно. Они были в Петербурге, а я служил в Привисленском крае.
– Вы в розыскных списках девятьсот седьмого года?
– Да.
– Так что ж вы и ваши польские друзья от меня конспирируете, милостивый государь?! Вы Андрей Егорович Турчанинов, адъютант при бывшем начальнике варшавской охраны полковнике
Турчанинов вздохнул:
– Ну и слава богу... Сразу легче стало с вами говорить.
– К ликвидации Попова имеете отношение?
– Да.
– Чем вам это грозит?
– Если докажут - расстрелом.
– Тогда вернемся к "Федору Мокеевичу", дело нешуточное... Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к тем материалам, которые мне передали Бакай и Меньшиков?
– Положительно. Вы базировались на их показаниях, когда разоблачили Жуженко?
– На их тоже.
– А показания об Азефе они вам давали?
– Да.
– У нас в варшавской охран... ке... об Азефе вообще ничего не было известно.
– Это и понятно... Агент такого уровня действует под руководством непосредственно главного шефа... Но в России никогда тайн не было, на язык горазды...
– Потому что никогда не было свободной печати. Бурцев удивился:
– Не вижу связи...
– Прямая связь, - возразил Турчанинов.
– Поскольку все везде закрыто, люди стремятся утвердить себя причастностью к секретам, - проявление обычного человеческого самолюбия, форма самовыявления...
– Занятно, - откликнулся Бурцев, оглядев Турчанинова еще раз; глаза его потеплели, прежней настороженности в них не было.
– Вы оригинально мыслите. Скажите-ка, а вы с Герасимовым встречались?
– Дважды.
– Где?
– В северной столице. Был командирован за дополнительными материалами по государственной преступнице Розалии Люксембург, когда она была схвачена в Варшаве.
– Опишите-ка мне его, пожалуйста.
– Извольте... Высокого роста, шатен с легкой проседью, усы подбривает, чтобы повторяли форму рта, губы чувственные, полные, нос прямой, особых примет на лице нет. Во время выездов на конспиративные встречи и самоличного наблюдения за интересующими его персонами имитировал хромоту...
– Сходится, - Бурцев даже в ладони хлопнул (пальцы длинные, как у пианиста).
– Некий охраняемый полицией чин хромал на процессе против депутатов Первой думы.
– Меня уполномочили попросить вас, Владимир Львович, - если почтете возможным - передать раннюю фотографическую карточку Герасимова, поры его службы в Самаре...
– Передать не передам, а вот сходить в мастерскую портретов месье Жаклюзо можем. Если хорошо оплатите, он сделает копию в два дня, работает виртуозно... 4
"Дорогой Юзеф!
После того, как Ядзя ["Ядзя" - Турчанинов] начала работу с Влодеком ["Влодек" - Бурцев], выявилось множество интереснейших подробностей.
Начну с того, что Нэлли ["Нэлли" - 3. Жуженко, член партии соц.-революционеров, провокатор
Впрочем, Влодек говорит, что Нэлли ябедничала ["ябедничала" - писала донесения] не столько дедушке Герасиму, сколько дяде Климу ["Дядя Клим" генерал Климович, начальник московской охранки], а тот уже передавал старику.
Таким образом, плуты выдавали зоркому родительскому оку, каким по праву являются дедушка Герасим и дядя Клим, все, что происходило, когда детвора ["детвора" - члены ЦК и делегаты эсеровских съездов] встречалась, чтобы придумать новые проказы.
Толстяк про Нэллечку ничего не говорил, жалел бедненькую, вот ведь какая доброта и благородство! Только он не знал, утверждает Влодек, что она сама шептала обо всех проделках Климу,
Фотографию дедушки Герасима я тебе отправил с Халинкой, передаст в собственные руки; постарел ли он, как ты находишь? [Жуженко знала от Климовича, что Азеф является агентом охранки, в то время как Герасимов не открывал ему принадлежность Жуженко к охранке]
Как поступать дальше с нашими шалунами? Ты у меня славный и мудрый педагог, подскажи.
Твой Големба" ["Големба" - Рыдз, Мацей, Розиньский]. 5
"Дорогой Мацей!
Спасибо за письмо. Очень рад, что твоя учеба идет так хорошо.
Наша беда в том, что мы мало и недальновидно думаем о будущем, когда нам понадобятся высокоталантливые исследователи. Не называй меня фантазером. Я в это верю. А все то, во что по-настоящему веришь, - сбывается, если в подоплеке веры лежит не смрадное суеверие, но знание, базируемое на науке.
Теперь по поводу наших шалунов.
Поскольку Халинка еще не приехала (видимо, остановилась в Берлине у сестры ["сестра в Берлине" - Роза Люксембург]), я лишен возможности полюбоваться на любимого дедушку ["любимый дедушка" - Герасимов].
Жаль, конечно, потому что я не смогу ответить на твой вопрос, насколько он постарел и осталось ли в его чертах сходство с портретами поры молодости.
В твоем письме для меня немало интересного. Но я ставлю один главный вопрос: если проказница Нэлли знала о том, что толстяк наушничает милому дедушке, то отчего Влодек, рассказав про другие ее шалости, об этой до сих пор таит, даже после того, как девушка удалилась из монастырской школы? ["монастырская школа" - охранка]
До тех пор, пока она открыто не подтвердит Влодеку недостойное ябедничество ["недостойное ябедничество" - провокация Азефа] толстяка, мы не можем журить его; самое досадное - зазря обидеть человека. Хотя чем больше я думаю о том, что мне довелось видеть своими глазами в Пальмире ["Пальмира" Петербург], тем тверже убеждаюсь, что мое предположение, увы, правильно. Признаюсь, мне это очень горько. Можно любить человека или не любить, симпатизировать ему или выражать антипатию, но обвинять в проступке такого рода, о каком идет речь, дело чрезвычайно серьезное.