Горение (полностью)

Семенов Юлиан Семенович

...Сегодня у меня впервые было свидание. Пришла жена брата с маленькой Видзей. Девочка играла проволочной сеткой, показывала мячик и звала: "Иди, дядя". Я очень рад, что их видел. Я их очень люблю. Они мне принесли цветы, которые теперь красуются на моем столе. Жена брата радовалась, что у меня хороший вид, и я уверял ее, что мне здесь хорошо и весело. Я сказал ей, что, вероятно, меня ожидает каторга".

Именно во время этого свидания сестра и произнесла ту условную фразу, которую ей передал Вацлав Боровский; Дзержинский не смог сдержать улыбку: ему стало ясно, что дело против Азефа началось. "Вызовите меня на

партийный суд!" 1

Бывший чин охранки Андрей Егорович Турчанинов, помогавший Дзержинскому и его друзьям, бежал из Варшавы, заметив за собой слежку. Скрыться помогли т о в а р и щ и - через Закопаны ушел в Вену; оттуда отправился в Париж и, устроившись ночным портье в отеле "Фридланд", снял мансарду на Монмартре (без умывальника, туалета и зеркала). Первый месяц отсыпался; поначалу мучали кошмары - постоянно видел желтоватое, нездоровое лицо полковника Глазова, его мертвые глаза и, вскакивая с узенькой деревянной койки, махал руками над головою, стараясь оттолкнуть от себя недруга.

Лишь по прошествии нескольких месяцев успокоился; сны сделались красочными, пасторальными, повторявшими прожитой день: видел прогулки по набережной Сены мимо лотков букинистов, отдохновение за столиком открытого кафешки на Монпарнасе, когда можно взять "эвиан" и просидеть со стаканом безвкусной минеральной воды хоть полдня, наблюдая прохожих; ни им до тебя нет дела, ни тебе до них, вот жизнь, а?!

Спустя полгода Турчанинов отправился в библиотеку Сорбонны, подивился тому, как легко здесь можно записаться в читальню - никаких паспортов или бланков от столоначальника: внес аванс и сиди себе в зале весь день! Уплатил еще побольше - бери книги на дом... Хоть и Наполеон корежил страну, и Тьер старался, и коммунаров стреляли, а все равно раз обретенную свободу изничтожить до конца невозможно, память о воле не поддается изъятию, только многовековой самовластный террор забывается, словно мгновенно пережитый ужас.

Получив русские и польские журналы и газеты, Турчанинов прочитал их самым внимательным образом; лишний раз подивился тупости петербургских властей, которые видели главную угрозу двору со стороны эсеровских бомбистов, а надеждой трона считали правых националистов, захлебывавшихся от истерического кликушества по поводу величия традиций и незыблемости особой духовности "третьего Рима"; вольные или невольные провокаторы, думал Турчанинов, каково такое слушать инородцам? Вот тебе и дашнаки тут как тут: "Лишь армяне самая великая нация"; поляки: "Мы прародители славянского аристократизма", евреи: "Только "пао-лей-цион" и "бунд" дадут счастье нашему народу"; да уж и Украина стала отмечать своих адептов, "положивших жизнь на борьбу за с а м о с т и й н о с т ь". А что говорить про латышей с литовцами?!

Во дворцах Петербурга не видели главного: социал-демократия с ее проповедью социальной справедливости, свободы и братства народов несла в себе организованную, постоянно растущую угрозу самовластью.

Беда сановников, видимо, заключалась в том, что с эсерами, с их террором, бороться было легче, чем с энциклопедизмом эсдеков, с ясной программой и твердой линией, которая, в отличие от эсеровской, легко корректировалась ЦК в зависимости от постоянных изменений общественной жизни России. Власть предержащие в Петербурге - даже если бы и решились - просто-напросто не были готовы к диалогу с социал-демократией;

что могли противоположить эрудиции выдающихся теоретиков старые деды и молодые волкодавы, лишенные понимания истории и страшащиеся фундаментальных основ политической экономии как черт ладана?!

То, что дни империи сочтены, Турчанинову стало ясным еще в девятьсот пятом, когда он столкнулся с Дзержинским лицом к лицу; Джордано Бруно можно было сжечь, но ведь идея не боится пламени; раз сформулированная, она становится вечной категорией, ее торжество - вопрос времени; идиотизм инквизиции, как бы ужасен ни был, понятие преходящее, тогда как опережающая шаблонность представлений, бытующих в данный исторический период, - категория постоянная; раз мысль с о с т о я л а с ь, значит, с о с т о я л а с ь, она рано или поздно о б р е ч е н а на победу над тем, что изжило себя.

Просмотрев последние выпуски газет, столбовой дворянин Турчанинов еще раз горестно подумал о несчастной России, которую ждут горькие времена; стоять в стороне - преступно по отношению к моему доброму, доверчивому, терпеливому, талантливому народу; единственная возможность принести ему пользу, хоть как-то реализовав себя, - возобновить контакт с поляком Дзержинским. Иного пути нет. Поляк - надежда России? Хм-хм!

Письмо, отправленное по одному из тех адресов, что Юзеф назвал ему, когда прощались в Варшаве, видимо, не дошло, хотя было совершенно безобидным по содержанию. Второе также осталось безответным.

Лишь третье письмо попало адресату; Юзеф ответил, что он тронут весточкой от милого "Анджея", осведомлялся, как тот устроился, не нужна ли помощь с "учебниками", советовал посещать лекции парижской профессуры, связанные с "абстрактными науками", и сообщал, что "Мацей" ныне довольно часто занимается "математикой" в "технологичке", прилежен точным наукам, "вы его помните, он провожал вас на железную дорогу".

Это "Рыдз", понял Турчанинов. Высокий парень с очень румяным лицом, именно он отвез меня на вокзал, чтобы передать тем, которые затем переправили через границу в Татрах. Нашел его легко, в библиотеке "технологички", потянулся было с объятием, но Рыдз тактично уклонился; руку тем не менее пожал крепко, дружески.

– Юзеф сказал, чтобы я наладил с вами связь, вот я и пришел, - сказал Турчанинов.

– Замечательно, Анджей, - ответил поляк, собирая в потрепанную матерчатую сумку свои книги.
– Пошли выпьем кофе. Угощаю я, мама перевела денег...

– А я получил недельный заработок... Берегите деньги мамы, отдадите товарищам. Или вернете старушке.

Рыдз усмехнулся:

– У старушки, которой всего сорок пять лет, мильон, Анджей. Она у меня банкирша... Так что с ней все в порядке. Кстати, Юзеф просил вас взять еще один псевдоним - на всякий случай. Он предложил "Ядзя". Не возражаете?

– Конечно, нет. "Ядзя" так "Ядзя".

– Юзеф будет использовать этот псевдоним лишь в самых крайних случаях, когда дело особенно секретное и отлагательств не терпит.

Они вышли на бульвар, присели за столик уличного кафе; Рыдз поинтересовался:

– Не голодны? А то можно спросить ветчины.

– Ветчины?
– Турчанинов улыбнулся.
– От ветчины не откажусь, это стало для меня деликатесом.

– Скажите, Анджей, вам не приходилось встречаться с Меньшиковым или Бакаем?