Горец (2)

Макнамара Кристофер Лоуренс

Вместо этого он бросил взгляд на стол, где лежала выписка из истории болезни.

И тут брови его резко подскочили вверх:

– По-позвольте...
– начал было он.

Но Мак-Лауд уже шел к выходу.

Согласно документам, ему было пятьдесят. Скорее всего, именно это и значилось в выписке. Но опять-таки - верить ли документам?

Он знал свой возраст. Знал и причину произошедшего. Во всяком случае - догадывался.

Как сходит с гор лавина?

Долго-долго лежит недвижимо толстый пласт снега, подтаивает,

трамбуется, отягощает сам себя. Недели, месяцы... годы (это - в зоне вечных снегов). Порой - столетия.

Столетия требуются для формирования снежной громады. И секунды, иногда минуты - на обвал, когда нашлась для того должная причина.

Причина может быть совершенно ничтожной - например, крик. Или просто громкий голос. И храни тогда Господь голосистого шутника!

Потому что мгновенно от вершины до подножия склона проносится колючая, крутящаяся мерзлая пасть, пожирая в движении все на своем пути.

Еще в юности хайлендской он видал такое. Да и потом не раз приходилось, когда судьба забрасывала его в горы...

Смерть последнего из неумирающих - меньший повод, чем крик в горах?

Груз прожитых веков - меньше ли весит, чем снеговая толща?

Лавина тронулась с места, набрала разгон. Поди объясни ей, что те, кто еще недавно считали себя его сверстниками, сейчас даже не старики, а бодрые пожилые люди.

А то и вовсе - "мужчины среднего возраста", еще и внуков не дождавшиеся...

Тяжелее всего, страшнее всего было терять рассудок. Каждый раз, просыпаясь, знать, что можешь, помнишь, осознаешь меньше и хуже, чем прошлым утром...

Даже тело - могучее, хотя уже заметно обрюзгшее тело четырехвекового бойца - сдавало медленнее, чем разум.

Порой он надолго умолкал посредине фразы, мог часами сидеть, уставясь в одну точку. Иногда он заглядывал в комнату, где хранилась его коллекция оружия (единственное, что сохранилось у него из прошлой жизни, вернее, из прошлых жизней...). Это помогало, но - ненадолго.

Он любовно оглаживал, перебирал старые клинки, примерялся, как ложится в ладонь рубчатая рукоять. Пару раз даже пробовал возобновить тренировки, но тут же бросал. Слишком уж тягостны были воспоминания.

После одной из таких горе-тренировок, когда он не смог воспроизвести свой коронный выпад, "визитную карточку" своего стиля работы мечом, - он запил...

Совсем недавно из газет ему удалось узнать продолжение истории врача, поставившего ему диагноз - приговор. Вернее, окончание.

Для этого врача, оказывается, предел наступил минус - а не плюс пять лет от восьмидесятилетнего Рубикона.

В день своего семидесятилетия он заперся у себя в кабинете, оставил на столе нотариально заверенные распоряжения о судьбе своего немалого состояния и выстрелил себе в висок из маленького револьвера.

Убить себя? Вот так, прямо, не передоверяя дело алкоголю?

Это мысль...

Но, собственно, зачем? Зачем облегчать работу силам хаоса?

Старый человек

дремал в обитом бархатом кресле...

...Примадонна на сцене пела. Теперь к ней подключился еще и мужской голос.

Он попытался прислушаться, но это ему удалось лишь наполовину. Что происходит? Где он сейчас находится?

– Вагнер, - еле слышно подсказали ему.

Мак-Лауд с трудом повернул голову. За его спиной стоял один из заместителей директора оперы ("Ого! Видно, я до сих пор еще внушаю доверие!"), всей своей позой выражая предупредительную готовность.

– "Гибель богов", - продолжил он.

(Да, теперь я тоже вспомнил. Какой позор - быть такой развалиной!).

Вагнер... А уж не был ли я с ним, часом, знаком? Не сообразить... Германия, 19-й век... Вполне. Нас могла свести судьба! Во всяком случае, композиторы входили в круг моих знакомств.

Но вот кто именно? Нет, не вспомнить. Если бы заранее знать, кто из окружающих - гений... Мнения современников зачастую не лучший критерий для этого!

– Благодарю.

– Не за что, сэр!

И снова он остался в ложе один.

Боги, действительно, погибли. Все, кроме одного, да и тот стал смертным...

Он неловко поправил галстук-бабочку. Украдкой оглянувшись, потянулся за флаконом. Впрочем, кого ему стесняться?

Официально во флаконе находились сердечные капли. Жидкость перелилась в маленький серебряный стаканчик - и по ложе облаком расползся запах спиртного.

Мак-Лауд выпил залпом. Несколько секунд он сидел неподвижно, потом глаза его прояснились. Конечно, слишком дорогой ценой доставалась такая ясность. Но теперь это единственный способ ее достигнуть.

Зал коротко зааплодировал - очевидно, тенор особенно долго держал ноту. Да, силен у тебя голос, парень, силен, только что ж ты своим мечом бутафорским так рьяно размахиваешь? При твоей-то толщине и неуклюжести...

Звонко, словно золотые монеты в подставленный шлем, падали в зал чеканные слова немецкой речи. Музыка облегала их, как доспех облегает фигуру воина.

В последний раз немецкий язык он слышал... да, очень давно. Горит город, черные солдаты и черно-рыжие псы рыскают по развалинам, треск очередей, треск щебня под колесами бронемашин...

На руках у него - маленькая девчушка в разорванной рубашке. И один из черных солдат стоит под дулом его шмайссера - того самого шмайссера, из которого только что влепил очередь в спину Мак-Лауду.

Влепил - и не промахнулся. А вот теперь он обезоружен, его автомат во вражеских руках. И сам он - эсэсовец, самокатчик, от сапог до шеи затянутый в черную кожу, - стоит, пошатываясь, а на лице его борются гордость, страх и изумление.

Гордость победила.

– ...Нет! Тебе придется стрелять!
– выкрикивает он. Мак-Лауд пожимает плечами: твой выбор, дружище... Автомат выплевывает порцию огня и свинца. Девочка, вздрогнув, еще крепче прижимается к его плечу.