Гордубал

Чапек Карел

Гордубал гладит затылок.

– Не слушай их, пусть потешатся. Надоест.

– Мне, мне это надоело, хозяин!
– цедит сквозь зубы Манья.
– Не хочу быть посмешищем!

Гордубал тяжело вздыхает.

– И я тоже не хочу, потому и обручил вас. Ну, чего еще?

– Не хочу, - скрипит зубами Манья.
– Не буду я тут торчать женихом сопливой девчонки всей деревне на смех.

Гордубал - руки еще на затылке - меряет его глазами.

– Погоди - как ты сказал? Не будешь?

Манья

дрожит от бешенства, вот-вот заплачет.

– Не буду, не хочу! Что хотите делайте, а я...

– Не будешь?

– Не буду.

Гордубал засопел.

– Подожди здесь.

Манья стоит, захлебываясь от ярости, - ему стыдно перед всей деревней. Лучше уж убраться отсюда, чем...

Гордубал выходит из хлева и рвет какую-то бумагу. Рвет на мелкие клочки и бросает их в лицо Манье.

– Вот. Больше ты не жених. Передай отцу, что я порвал договор.
– Рука в белом рукаве быстро взлетает и указывает на ворота.
– Проваливай!

Манья быстро дышит, глаза его суживаются, как нож.

– Не уйду, хозяин.

– Уйдешь! А вздумаешь вернуться, у меня ружье есть.

Штепан багровеет.

– А если не уйду, тогда что?

Гордубал грудью надвигается на него. Манья отступает.

– Полегче!
– шипит он.

– Не уйдешь?

– Пока не прикажет хозяйка, не уйду.

Застонав, Гордубал внезапно бьет Манью коленом в живот. Манья корчится от боли, но тут огромная ручища хватает его за шиворот, другая за штаны, поднимает на воздух, и Штепан летит через забор в крапиву,

– Так, - Гордубал переводит дух.
– Не захотел в ворота, полетел через забор.
– И он поворачивает обратно, поглаживая темя. Странно: как-то горячо в затылке...

За соседским забором слышно хихиканье.

XX

Полана, конечно, заперлась в каморе и притихла, точно ее и в живых нет.

Рано утром Гордубал запрягает в телегу жеребца-трехлетку и смирного мерина. Неравная пара! Мерин уныло мотает головой, жеребец держит голову кверху.

Ну и парочка!

– Скажи матери, Гафья, что я еду в город. К вечеру, бог даст, вернусь.

Пусть коровы мычат от голода, пусть лошади бьют копытами, пусть визжат свиньи и поросята. Может, перестанет Полана упрямиться, не выдержит ее крестьянская душа, выйдет Полана и займется скотиной.

Да и можно ли сердиться, когда рядом божья тварь?

Мерин помахивает головой, жеребец держит ее высоко. Вот и Штепан тоже высоко держит голову.

Жеребца-трехлетку он запрягал вместе с кобылкой - они, мол, хорошо идут в паре. Эй ты, деревенщина, чего кусаешь мерина... Полана, наверно, выйдет из клети, пока меня нет, накормит скотину и птицу, порадуется на них. Вот видишь, и неспеша можно доехать до города.

Перво-наперво к адвокату.

– Так

и так, сударь, хочу, чтоб записали вы мою последнюю волю. Никто не ведает, когда придет смертный час. Вот какая воля моя: женат я, жену Поланой звать. Надо, чтобы она наследовала после мужа.

– А что вы завещаете ей, господин Гордубал? Усадьбу, деньги или ценные бумаги?

Гордубал косится с недоверием: "Зачем тебе знать?"

– Напиши: все, что имею.

– А! Ну, тогда запишем: все имущество движимое и недвижимое...

Гордубал кивает.

– Так, так, сударь, хорошо сказано. Пишите: "За любовь ее и верность супружескую завещаю все движимое и недвижимое имущество".

Вот и подписано - во имя отца и сына и святого духа. Гордубал медлит.

– А что, сударь, нельзя ли поехать в Америку снова?

– Куда там, господин Гордубал, в Америке своих рабочих излишек, никого теперь не пускают к себе американцы.

– Гм! Так. А нет ли какой-нибудь фэктори в городе?

– А, фабрика! Есть фабрики, да стоят, не работают; трудные настали времена, господин Гордубал.
– Адвокат вздыхает, точно и ему приходится нести бремя трудных времен.

Гордубал кивает головой. Что поделаешь, люди уже не нужны. Никому не нужен такой Гордубал.

А жалко, зря пропадают умелые руки. А вот коням, что высоко держат голову, они пригодятся.

...Юрай Гордубал ищет командира эскадрона. Вон там, говорят ему, в казармах.

– Что, дядя, сына пришел навестить?

– Нет, не сына, хочу жеребчика продать, господин драгун.

– Здесь лошадей не покупают, - объясняет солдат, а руки уже сами тянутся к жеребцу, ощупывают ноги и шею.
– Серна, а не конь, хозяин.

Тут подошел кто-то из офицеров:

– Коня продать? Трудное дело, хозяин.
– И качает головой.
– Сейчас мы не берем лошадей. Говорите, ваш конь призывался еще летом? Хороший конь! А объезжен ли? Что? Не объезжен? И под седлом он еще не ходил? Ах вот как, ваш работник ездил на нем без упряжки.

Вокруг уже собралось несколько офицеров.

– Что, дядюшка, можно ли попробовать жеребца?

– Отчего же нет?
– отзывается Гордубал.
– Только конь-то норовистый, сударь.

– А хоть бы и норовистый! Дайте-ка, ребята, узду и седло. Поглядим, сбросит ли он Тоника.

Не успел Гордубал и глазом моргнуть, как один из офицеров был уже на коне. Жеребец подпрыгнул, взвился на дыбы и сбросил седока. Тот ловко упал на спину и смеется:

– А ну-ка, ребята, ловите коня!

Толстый командир хохочет так, что даже живот у него колышется.

– Ну, хозяин, конь у вас знаменитый! Вы пока подержите его дома, а мы подадим рапорт, чтобы разрешение дали на покупку.