Горбун
Шрифт:
— Что вы делаете?
— Собираюсь пить чай. С пирожным, — честно призналась я.
— Очень хорошо. Не буду вам мешать. Я, пожалуй, тоже выпью чай, если Нонна составит мне компанию. Если что-нибудь будет нужно, звоните, не стесняйтесь.
— Спасибо, Ларс. До свидания.
Я положила трубку и в раздумье посмотрела на телефон. В молчании горбуна было что-то очень неприятное и тревожное. Видно, я крепко его обидела, если он не подаёт о себе вестей целый день. А может, мне самой ему позвонить? Он сухо спросит, что мне от него понадобилось… Нет, от Дружинина грубости ждать не
Я набрала номер, который как-то оставил Дружинин, и после непродолжительного молчания в трубке раздался знакомый голос. Я стремительно нажала на кнопку, поняв, что веду себя, как ненормальная. Зачем мне потребовалось звонить этому человеку? Он, видите ли, обиделся на меня из-за рисунка! Сам же просил его нарисовать, а если не знал, какая у него внешность, то пусть теперь любуется. Знания тоже чего-то стоят. Вот и сразу видно, что он не чистокровный русский. У русских сейчас столько проблем, что им не до тонких переживаний, а тем более — не до своей внешности. Вот я, например, не собираюсь страдать из-за того, что ношу очки и у меня не греческий нос. Идя на кухню, я всё-таки заглянула в зеркало и с сожалением убедилась, что от совершенства мой нос по-прежнему очень далёк. И вообще в эту минуту я показалась себе такой некрасивой и невзрачной, что у меня испортилось настроение, а это не могло не отразиться на моём мысленном обращении к горбуну, на которого я перенесла раздражение из-за своих глупых переживаний. Подумаешь, обидчивая институтка! Вот я бы не стала обижаться на художника, который изобразит мои недостатки. Что есть, то есть, от этого никуда не денешься и приходится примиряться с любой внешностью, если изменить её нельзя. А я-то расстраиваюсь из-за его причуд и чуть совсем не опозорилась, позвонив ему. Хорошо, что хватило ума не заговорить. И вообще непонятно, что заставляет меня помнить о нём. Не иначе, как имя.
— Леонид Николаевич, — произнесла я негромко, вслушиваясь в свой голос. — Лёня.
Как же обидно называть этим именем горбатого урода, хотя, надо признаться, к нему оно подходит больше, чем к моему сотруднику, который не был уродом, но зато был непревзойдённым дураком.
Я подошла к чайнику и, пока заваривался чай, хотела откусить крошечный кусочек пирожного. Я уже поднесла его ко рту, то тут зазвонил телефон, и мне пришлось положить пирожное обратно на тарелку и бежать к аппарату.
— Да?
— Ирина? — спросил Дружинин.
У нас с Ирой совершенно разные голоса, и до сих пор никто не догадался нас спутать.
— Её нет дома, — сказала я. — Что ей передать, Леонид?
Честно говоря, первым моим порывом было бросить трубку, ответив, что моей подруги нет дома, но потом я резко изменила своё намерение и решила дать понять, что узнала горбуна, ну, а он пусть выкручивается, как хочет.
— Добрый вечер, Жанна, — помолчав, сказал Дружинин. — Я хотел узнать, нет ли новостей.
Внезапно у меня переменилось настроение, и мне захотелось быть с ним поласковее, чтобы стереть у него неприятный осадок после вчерашнего
— Мне самой хотелось вам позвонить, Леонид, — призналась я. — С тем же вопросом.
Дружинин, кажется, был озадачен моим любезным тоном.
— Вы мне не звонили только что? — спросил он.
— Нет, — решительно ответила я. — Только собиралась. Сегодня или завтра. Может, послезавтра. Кстати, утром приходил полицейский, но ничего нового не сказал. По-моему, он никогда не расследует это дело.
— Ну конечно, он ведь не Знаменский.
— И не Томин. Теперь я убедилась, что детективами вы, действительно, не интересуетесь. А как ваша работа?
— Стоит. Ждёт послезавтра. Значит, вы сейчас одна?
— Как перст.
— Ирина скоро вернётся?
Я представила стандартные вопросы, которые повлечёт за собой мой правдивый ответ, и решила пойти на невинный обман.
— Скоро. Где-нибудь через час или около того.
— Что вы сейчас читаете? — поинтересовался горбун. — Островского?
По-видимому, горбун не воспринимал меня иначе, чем оторванную от жизни нервную барышню с книгой в руках.
— Сейчас я ничего не читаю, — ответила я. — Я придумываю устройство зажима к нагревательному элементу в электроплитке.
Последовавшая затем длительная беседа велась исключительно о замечательной электроплитке с диаметром конфорки сто миллиметров и нагревательным элементом мощностью, недостаточной даже для того, чтобы довести до кипения пол-литра воды. Мы с горбуном сошлись во мнении, что такая плитка не нужна вообще и пользоваться спросом она не будет, но разошлись во взглядах на моё отношение к этой бессмысленной работе, причём я высказывала совершенно трезвый взгляд на вещи, а он руководствовался буржуазными принципами, всё ещё чуждыми нашему обществу.
— Как же я могу отказаться делать эту работу, если мне выдано задание, подписанное моим начальником? — вопрошала я. — За что же я буду получать зарплату?
— Объясните ему, что это нелепость, — посоветовал горбун, близко к сердцу принявший идиотскую идею, которой было одержимо наше начальство и которая в нашем секторе служила поводом для веселья.
— Мне уже три раза удавалось его убедить, — гордо ответила я, — но он так же легко переубеждается заказчиком плитки.
— А вы откажитесь её делать.
— Не могу, у нас безработица. Кроме того, уже отпечатали паспорт на это уродство, так что недалёк тот день, когда мой монстр выйдёт на мировой рынок.
— Если этот ужас неизбежен, то стоит ли заниматься им в отпуске? — осведомился горбун.
Пока мы обсуждали нелепую плитку, в моей голове сама собой стала прорабатываться конструкция зажима. А взлёт вдохновения меняет отношение даже к монстрам, вызываемым к жизни потугами начинающих советских предпринимателей, взращенных системой ВПК.