Горбун
Шрифт:
— Через час? Через два? — спросил Дружинин.
— Через два часа двенадцать минут.
— Засекаю время.
Пришлось читать в ускоренном темпе, не задерживая внимания на фразах, а лишь улавливая смысл. Думать об открывшейся правде обстоятельно не было времени. Перевернув наспех просмотренную последнюю страницу и отложив тетрадь, я едва успела влезть в своё зеленоватое платье, которое не нужно было гладить, и надеть бусы ему в тон, как приехал Леонид.
— Мне надо было задержаться? — спросил он, угадывая мою растерянность
— Это потому, что вы приехали через два часа, а не через два часа двенадцать минут.
— Через два часа двенадцать минут.
— Десять.
— Время выдержано с непривычной для меня точностью, — возразил Дружинин, давая повод думать, что он способен и на опоздания.
— Значит, ваши часы спешат, — сказала я, оставляя его в передней.
— Потому что они не сделаны в СССР, и на них нет знака качества, — объяснил он, не делая попыток войти вслед за мной в комнату.
— Я всегда говорила, что советские приборы — лучшие в мире. А куда мы едем?
— По вашему выбору.
— Тогда сначала заедем в ваш кабинет на берегу, а потом куда пожелаете. Мне хочется посмотреть, как это место выглядит при обычных условиях.
— В тот раз оно показалось вам слишком мрачным?
— Да.
Мне не столько хотелось посетить эти страшноватые камни, сколько хотелось исправить свою ошибку. Леонид показал мне свой излюбленный уголок с уверенностью, что я оценю какую-то скрытую прелесть этого места. Но в тот день я оказалась неспособна этого понять, поэтому решила, что моё желание заглянуть туда ещё раз доставит ему удовольствие.
Я подозревала, что Дружинин взял на себя труд меня опекать, во-первых, по привычке, а во-вторых, в надежде, что я догадаюсь о причине покушений или, если знаю, но умалчиваю, то проговорюсь об этом. Однако он ничем не выдавал своих мыслей и всю дорогу забавлял меня посторонними разговорами.
Когда мы вышли из машины и приблизились к нагромождению камней, он погрузился в молчание и ограничивался лишь необходимыми при переходе по неудобному пути фразами.
Вид на камни и, особенно, вид на море уже не показался мне таким грозным. Страх и ожидание нападения влияли на восприятие, а теперь моя душа была полна лишь сожалением о поступке Ларса, моим вынужденным молчанием, влекущим за собой домыслы на мой счёт, печалью по погибшим, а также тёплым чувством, что рядом со мной стоит очень приятный человек, и человек этот не уехал, едва миновала нависшая надо мной опасность, а продолжает звонить мне и даже приглашает на прогулки.
— Как вам нравится здесь теперь? — спросил Дружинин.
— Хорошо! Как в Крыму.
Леонида почему-то позабавил мой ответ.
— Есть с чем сравнить, — рассмеялся он.
— Крым очень разнообразен, — возразила я. — Вокруг Судака есть места, похожие на это.
Мы с интересом поговорили о проблемах, связанных с Крымом и Черноморским флотом, придя, наконец, к естественному выводу, что предсказать дальнейшее
— Когда вы уезжаете? — спросил Дружинин.
— Через пять дней.
— Не хотите остаться?
— Что мне здесь делать? — удивилась я.
Он не стал продолжать абсурдный разговор.
— Я вас ещё не спросил о повести господина Якобсена, — сказал он.
Я не могла восторгаться этим сочинением, поэтому ответила сдержанно:
— Она мне понравилась.
— Но не очень?
Я была в затруднении.
— Мне казалось, что повесть как раз в вашем вкусе, — разочарованно заявил Дружинин, — и вы будете довольны.
Он не ошибался, но говорить о своём отношении к этой повести я не хотела.
— Я довольна. Правда, довольна. А вам она понравилась?
Строгий критик кивнул.
— В ней есть недостатки, но мне она понравилась, недаром мне захотелось её перевести.
Я подумала, что Ларсу, наверное, были одинаково мучительны и критика и похвалы, а впрочем, мои чувства были так утомлены, что я уже не могла сколько-нибудь отчётливо реагировать на новые впечатления.
— Расскажите вкратце, о чём говорится у Ларса в других книгах, — попросила я. — Какие-нибудь детективные, морские, приключенческие романы и повести. Очень-очень кратко, самую суть.
Мне хотелось понять, насколько оправданы были опасения Ларса, что я узнаю содержание его произведений.
— Боюсь, что изложение самой сути будет неинтересно, — с сомнением произнёс Дружинин. — У вас возникнет неправильное мнение о творчестве…
— Возникнет самое что ни на есть правильное. Где ваша пещера? Там есть чудесные камни. Садитесь, Леонид. Вот ваше кресло. Раскиньтесь на покой.
Меня грызло нетерпение, и я распоряжалась по-хозяйски решительно.
— Куда прикажете, лишь только бы усесться, — проговорил переводчик, покорно подчиняясь моим требованиям.
Он, и правда, рассказывал самую суть, но, не зная причин моей настойчивости и полагая, что меня интересует действие, говорил недостаточно кратко, так что мы пробыли на берегу больше часа, и ему пришлось продолжить в машине, на пути в Копенгаген.
— Я не помню, есть у него ещё что-нибудь подобное, — закончил Дружинин. — Вы довольны?
— Довольна. А что вы об этом думаете?
Он страдальчески вздохнул, но дал характеристику каждому произведению, так что моё самолюбие было полностью удовлетворено.
— Меня ожидает какая-нибудь награда? — спросил он.
— Едва ли. Какую награду вы ждёте?
— Зелёную тетрадь.
Он опять завёл речь о моей повести. Видно, она не давала ему покоя ещё больше, чем разгадка преступлений. Пожалуй, теперь, убедившись, что Леонид не имеет тех недостатков, которыми наградил его Ларс, я бы дала ему почитать эту тетрадь, но, к сожалению, в ней фигурировал горбун.
— Хорошо. Остановите машину у магазина, и я куплю вам тетрадь самого красивого зелёного цвета.