Горбовский
Шрифт:
– Вот что, – сказал Леонид Спицын, – мы с сослуживцами хотим отметить День Победы вместе, поэтому собираемся за городом, на шашлыки.
Как и каждый год, – добавила Марина про себя, а вслух сказала:
– Хорошо отдохнуть.
– Ты ведь не обижаешься? Подумай сама – как я могу взять тебя в абсолютно мужское общество, которое, к тому же, ближе к вечеру превратится в пьяных свиней?
– Я не обижаюсь, – отрезала Марина, и отец ощутил таинственный холодок в этом голосе, так напоминающем сейчас голос ее матери.
– А что я, собственно, оправдываюсь тут перед тобой, – прищурился он и сжал губы. Затем развернулся на каблуках и ушел.
Марина вздохнула с облегчением.
Предстояло прочесть столько, насколько хватит времени, и запомнить наизусть столько, насколько способен мозг. Огромный объем материала не пугал Марину, а представлялся отличным способом убить сразу двух зайцев: сбежать от реальности и заполнить пробелы в знаниях.
Если в жизни что-то идет не так – загрузи себя работой. Труд вытащит из любой депрессии, развеет любое несчастье и сделает несущественными проблемы, изменит твое отношение к любой ситуации. Душа и ум обязаны трудиться, иначе человек погрязнет в апатии, которой не будет конца. В этом была уверена Марина. Примерно того же принципа придерживался и Горбовский. В его жизни «что-то шло не так» вот уже семнадцать лет, и он безжалостно топил себя в работе, не позволяя себе останавливаться и оглядываться назад.
В то время как Марина штудировала учебные пособия по микробиологии, читала диссертации и научные статьи, перелистывала толстую тетрадь с лекциями Горбовского (которые пока что были самым понятным источником), пытаясь систематизировать свои знания, Лев Семенович, не в силах оставаться дома, сидел в комнате отдыха секции вирусологии, один во всем НИИ в этот выходной день, и составлял список вопросов и практических заданий для комиссии. Ему хотелось бы, чтобы эти вопросы и эти задания стали камнем преткновения студентов на пути к практике, и он был максимально жесток, балансируя на грани субъективности.
Пока что никто из обучающихся не подал даже намека на желание проходить летнюю практику, и это радовало бы Горбовского, если… если бы не ощущалось так явственно и так точно, что вот-вот появится человек, который все нарушит. Лев Семенович кожей ощущал, что кто-то из студентов хочет провести его, и поэтому будет молчать до самого конца, чтобы не навлечь на себя гнев преподавателя. Как вывести их на чистую воду, Горбовский не знал. Зато как поставить потенциального зазнайку на место, знал замечательно.
Глава 8. Привкус железа
«Жизнь – болезнь материи, мышление – болезнь жизни».
Аркадий и Борис Стругацкие «Гадкие лебеди».
Горбовский был не в духе. И сегодня это осознавали не только люди, с которыми ему приходилось контактировать, но и он сам.
Накануне, ближе к двенадцати ночи, произошло событие предсказуемое, но оттого не менее печальное. Лев Семенович остался в лаборатории допоздна, так как не мог бросить
Помимо того, ночью вертолет снова забрал у него близких, и ничего нельзя было сделать, как и всегда. Как бы ему ни хотелось противостоять всемогуществу силы, заключенной в образе серо-зеленой металлической стрекозы, он не мог даже сдвинуться с места, будто застыл в киселе, сваренном из своих же страхов. Так бывает во многих кошмарах, когда тебе нужно бежать со всех ног, а ты не можешь даже сдвинуться.
Горбовского угнетала собственная беспомощность. Сон заканчивался, но каждый раз оставлял отвратительный осадок, будто на глаза оседала пелена, на зубы – песок, на кожу по всему телу – липкий белесый налет, видимо, следы того самого киселя, из которого невозможно было выбраться, чтобы спасти жену и ребенка.
А сегодня утром, для полноты картины, дома не обнаружилось никакой еды. Абсолютно ничего съедобного. Горбовский всегда забывал о таком важном деле как покупка продуктов и питался в основном где-нибудь и лишь бы чем. Как все ученые, помешанные на своем деле, Горбовский мало внимания уделял питанию, внешнему виду и прочим мелочам чисто бытового характера. Зачем ухаживать за собой и баловать себя, когда есть занятия посущественнее? Оттого и телосложение у него было далеко от упитанного, особенно это выделялось на фоне роста. Приятной внешностью Горбовский тоже не был наделен: все, что происходило у него в душе, без промедления отражалось на лице, придавая ему желчность и злобливость, вырисовывая глубокие морщины и резкие складки. От женщин бегать не приходилось – они сами сторонились Льва. И это отнюдь его не волновало – единственным его увлечением была вирусология.
Сегодня Лев Семенович планировал дать студентам небольшую работу на проверку знаний. Его все еще мучила мысль, что кто-то из инфузорий планирует обмануть его. Эта мысль становилась навязчивой. Горбовскому хотелось вычислить этого человека и наконец покончить с этим. Он без раздумий ударил бы того, кто скажет ему: «Лев Семенович, да ведь это паранойя!» Ему до одури надоели эти безмозглые недолюди, которых он тщетно пытался обучить и развить, не встречая с их стороны никакой инициативы, никакого интереса и никаких потенциальных талантов.
– Последние учебные дни приближаются, – мрачно сказал он, едва вошел в аудиторию, – никто из вас еще не передумал по поводу практики?
«Ну вот, снова пытать будет», – подумала Марина. Она сидела на первом ряду, как всегда, чуть поодаль от кафедры, и следила за тем, как преподаватель, будто белое привидение, проносится мимо нее. Она заметила, что Горбовский бледен и изможден, словно спал очень мало либо же не спал вовсе. Ей вдруг стало тошно оттого, что она рассматривает его, примечает и неосознанно пытается расшифровать какие-то мелкие детали, на которые все остальные просто не обращают внимания. Одновременно она хотела и не хотела понимать этого отталкивающего человека.