Горбатые мили
Шрифт:
— Мой кадр!
Назару не хотелось привлекать к себе внимание, норовил зайти за кого-нибудь, спрятаться. Скурихин ласково потрепал его по спине, обошел справа:
— Сбитень. Еще крепче стал. — Он не терпел Зубакина и старательно скрывал это… — Оцени. — Сразу отвел Назара за стойку дистанционного управления шагом винта. — Из горкома нынешней весной меня направляли поднять экипаж Зубакина на рекорд. Доплыл до Шикотана и попросил пардону из-за больной печени. Нынче я, так сказать, береговая крыса: торчу в отделе руководящих кадров и учусь в Дальрыбвтузе на заочном. Через пяток
На трапе, жилого отсека комсостава Скурихин поддал Назару ладошкой под зад:
— Значит, все? Жребий брошен? — Тут, вдали от Зубакина, он специально показывал, какой рубаха-парень.
Назар не попал ногой на ступеньку, чуть не ухнул по ней, из-за того что «Тафуин» то и дело переваливался с боку на бок, переходил с одного заданного курса на другой, как оглоушенный.
— И правильно! — высказал свое одобрение Скурихин. Потом, в каюте Назара, перво-наперво качнул отдельно стоящий чемодан, никуда пока не определенный.
— Я глазами хлопал — мой или нет? — Засмеялся над собой Назар. Скурихин на него ни одним глазом. Улыбаясь, выбрал, какое кресло удобней.
— Иду к «Тафуину», наперерез мне… кто б ты думал? Ваш кок. Перегруженный, понятно. Запыхался. Грудь у него так: уф! Едва дождался от него: «Тафуин» к пирсу больше… не разрешено. Девиация, внешний рейд, и ту-ту».
— Нет?
— Как слышал. Мне нечего было делать, погнал в гостиницу прихватить твои вещички. Иначе-то что?.. Ах, Синдбад-мореход! Кучкой нам надо… Вздымая и поддерживая, иначе не устоять. Кувырк, и нету. По одному-то!
— А к чему такая гонка с отходом? Или… она в порядке вещей?
Скурихин что-то разглядел на столе, смахнул на палубу.
— Чтобы предотвратить прощание на второй ряд. После девиации. Как будто — да, лучше сразу-то оторваться от посторонних. Замечаешь, не утверждаю это. Не смею. Пусть Зубакин попробует. Все слышу стенания… Притесняют, видите ли, его. Не дают как следует развернуться. Мы, партком, поглядим, что окажется в итоге. Если гладко, то, может быть, дадим добро. — И положил ногу на ногу. — Жалеешь, надо думать, что не подфартило, не познакомился ты с Нонной… когда квартировал-то. Не выветрилось у тебя? Дневала и ночевала на «Амурске». Теперь она тут («Донеслось до него о ней, нет?»). Старшая официантка. Видел?
Назару еще сильнее захотелось уйти, хотя бы к Венке. Только как оставить гостя? А Скурихин уже влез в кресло и смачно отхлебнул компот из граненого стакана…
Мысль о дочери не выходила у него из головы, сердце падало и сжималось… Опять переключился на Назара.
— Прежде необходимо освоить регламентирующие положения. — И сразу о Нонне: «У нее точно так, как у дочки нашего мэра. Тоже полагалась на свой ум».
Назару Скурихин показался слишком суетным и усталым — чуть ли не на
— В нем — что, в уставе? Все в основном о капитане: то можно, это нельзя… О первом помощнике один-единственный параграф, я его наизусть выучил.
Всегда так: чужая боль легче. Однако Скурихин не выдал себя. Чуть улыбнулся и вытянул ноги, чтобы они отдохнули.
— Верно, один. Первый не отдает команд, а все-таки начальник. Тоже предполагает, что впереди. Ко всем предъявляет требования, в том числе к самому капитану: исполняй, стервец, свои обязанности наилучшим образом, не то можешь поплатиться.
Назару уже хватило пояснений. Сложил руки на груди.
— Никакие слабости первому помощнику непростительны. Тем более сердечные… — так же нудил Скурихин.
Назар покивал в знак согласия, чтобы Скурихин закрыл рот. Тому же показалось, вбирает в себя человек.
— …Поскольку твоя каюта все равно что алтарь. При всем при том будь жизнерадостным. Если улыбка капитана — флаг корабля, то от твоей тоже что-то зависит, она необходима.
«Хоть бы заглянул сюда кто-нибудь!» — изнывал Назар.
— Сверх того, — снова завел Скурихин, — тебе нельзя не любить юмор, унижаться до ругани, быть, упаси бог, мелочным, ибо мелочность… кого она украшает? Дверь не замыкай ни в коем случае, в каюте ты или нет. Лучшие пусть она вон на том крючке…
Назар задел пальцем никелированную проволоку, выгнутую так, чтобы входила в сделанное для нее гнездо, когда дверь открыта на ладонь или чуть шире.
— Вот, вот, — подтвердил Скурихин, — на нем.
Назар положил руки на стол-эллипс, снова заставил себя слушать Скурихина, мучаясь оттого, что ничего не знал, стало ли Кузьме Никодимычу полегче и где он, как у него с Венкой, удастся ли ему сблизиться с ним, осуществить свою задумку — вывести сына в люди, не дать шалопайничать. А потом («Что же я? Экая невежливость с моей стороны!») напомнил Скурихину про компот.
— Жалует, видите ли, печень фрукты!.. — Скурихин взялся обеими руками за бока и тотчас заявил: — Кто зовет к себе, тот поступает до бесшабашности смело. Впускает в свой внутренний мир. Наметанному глазу сразу видно, каков хозяин, какие у него склонности, есть изящность или отсутствует какой-либо вкус, не говоря уже об элементарной чистоплотности…
Когда Скурихин советовал разыскать судовые часы и водворить их над телефоном, в дверях показался машинист из утилизационного цеха: лоснящееся лицо, в зубах замусоленный, давно потухший окурок, на рубахе, торчащей из-под фартука, мусор.
— Позволите?
— Входите, — обрадованно разрешил Назар, чувствуя, что сейчас-то Скурихин его оставит.
А машинист часто заморгал, попятился обратно:
— Вы, оказывается, не один.
— Входите же! — настойчиво попросил Назар. — Что вы в самом-то деле?
— Я… потом. Мне, между прочим, баян нужен. Поиграть.
Стоял машинист еле-еле: хватался за переборку. Тем не менее Назар потянулся к музыкальным инструментам. Переложил гитару с электрической приставкой. Когда хлопнула крышка футляра из-под аккордеона, вошла Нонна с подносом за пустым стаканом. Всполошилась: