Гор
Шрифт:
– Вы опоздали.
Капли воды скатываются по узкому мужскому лицу, задерживаются на кончике орлиного носа. Тодо откидывает назад волосы. Косится на служку, который стремительно проскальзывает мимо. Хлопает дверь, служка исчезает.
– Нижайше прошу прощения. Из-за бури паром отменили. Пришлось нанимать лодку.
Про то, что эта самая лодка чуть не пошла ко дну, Тодо решает не упоминать. Экономка никак не комментирует его слова. Выдержав паузу, призванную подчеркнуть вину нерадивого гостя, цедит:
– Я пошлю к господину с известием о вашем прибытии. А пока вам стоит привести себя
Отложен зонт, сандалии остались у высокого порога. Тянутся мокрые следы по полу. Барабанная дробь окутывает крышу. Тодо же наклоняется, чтобы случайно не задеть косяк. Прислушивается к суете, что царит в поместье. Пахнет праздником.
– Не обращайте внимание, – поджимает губы экономка, заметив интерес Тодо. – Господин послал за лекарем.
– Неужто кто-то заболел, уважаемая?
– Нет, все здоровы. Однако скоро, я думаю, мы услышим добрую весть.
Тодо стоит чуть в отдалении, испытывая странное чувство, что эту картину он запомнит до конца своих дней. Просторную залу, полную слуг. Их гомон: торжественный, волнующийся подобно морю. Громогласное объявление о месяце рождения будущего наследника, ведь по всем приметам появится мальчик. Господина – необычайно высокого и массивного мужчину тридцати лет. Его улыбку, которую вполне можно было бы посчитать счастливой, если бы не взгляд стальных глаз. Взгляд собственнический и жесткий. Лицо княгини – молодой женщины с невообразимо скорбным изгибом губ. И тонкие руки, сложенные на животе в инстинктивной попытке защитить того, кто растет внутри…
Тем же вечером служанки, случайно зайдя в покои княгини раньше срока, обнаружат её завороженно наблюдающей за кровью, что раскинется багровыми ветвями по хрупкому запястью. Ни единого слова, ни единого жеста, выдающего вину. Она отрешенно созерцает темный сад за окном, пока служанки уносят ножницы, обрабатывают царапину, неглубокую, способную быть оправданной нелепой случайностью. А буря ревет зверем, понимая заточение намного лучше суетливой болтовни.
– Вы новый учитель?
Тодо торопливо сгибается в поклоне. Механичность движений доведена до совершенства, ведь столь важно показать себя с лучшей стороны даже в мелочах.
– Да, госпожа.
Княгиня отвечает легким кивком. Звякают височные кольца: крупные капли лунного камня в кружеве серебра. Ниточка морского жемчуга на лебединой шее. Накидка, расшитая снежными лисами, оттеняет синеву глаз.
Удивительно хороша княгиня красотой резкой и точенной. Столь хороша, что глядеть на неё смущает, но не позволяет этикет отвести взгляда.
А потому Тодо старается не смотреть в придирчиво изучающие его глаза, но задержаться на высоком женском лбу, на плавной линии волос, медных, таящих в себе золотистые искры. Не ожидал он встретить княгиню вне её крыла, не ожидал, что будет представляться именно так: скомкано от неожиданности, охваченный судорожными попытками собраться.
– Как вас зовут?
– Тодо Окка, госпожа.
– Вы очень молоды. Сколько вам лет?
– Двадцать, госпожа.
– И часто вас приглашают учителем к ещё не родившемуся ребёнку?
– Признаться, госпожа, впервые.
– Вас это не смущает?
– Ничуть, госпожа. Полагаю, особам вашего положения сложно
Женщина хмыкает. Звук весьма грубый, однако в её исполнении получившийся до странного очаровательным.
– Вы имели дело с потомками Вестников, Тодо?
– Нет, госпожа.
– Вас не страшит то, что с вами может случиться? – её голос становится ниже. – Мой муж потомок Вестника. И наше дитя родится таковым. Лишь одна мысль…
– Прошу простить меня, госпожа, – вежливо склоняет голову Тодо. – Я безмерно благодарен вам за предостережение, но я не отношусь к тем, кто с предубеждением отзывается о потомках Вестников. Хоть, признаться, и страшусь их могущества, как любой смертный. Поэтому молю вас, поверьте, я уже достаточно боюсь, – складочка меж медных бровей. – И надеюсь быть осторожным…
Выделенные учителю покои непривычно велики. Пусть и не сравниться им никогда с господскими, но Тодо всё равно ощущает себя крошечной рыбешкой в огромном пруду, когда переступает порог и затворяет сёдзи. Прислонившись к ним спиной, окидывает долгим взглядом полупустое пространство.
Тлеющий закат отбрасывает багровые всполохи на раму окна. Густые и вязкие, как вишневая мякоть. Скоро их слизнут сумерки. Опустившись синевато-серой дымкой, приглушат краски.
Тодо же тихо вздыхает. Трет переносицу и идет себе на уступку. Не пытаться привыкнуть, не пытаться подстроиться, не пытаться стать другим. Подтаскивает матрас ближе к низкому письменному столику, туда же переносит пузатую жаровню и фонарь. Бумажные стенки, косточки деревянных перекладин. Провести пальцами, пересчитать мысленно. Угол заполняется неверным светом. Полумрак оставшегося пространства, теперь кажущегося ещё более пустым, осуждает за слабость.
Но Тодо поворачивается к нему спиной. Когда-нибудь возможно он устанет переносить вещи всякий раз после уборки слуг, которые неизменно примутся расставлять всё по прежним местам, когда-нибудь возможно он сам оставит вещи там, где им и полагалось изначально быть, когда-нибудь возможно он обвыкнется и прекратит забиваться в углы, подсознательно ища эфемерное ощущение безопасности. Когда-нибудь, но только не сейчас.
Подперев подбородок и прикрыв веки, прислушивается Тодо к поместью. Далекий прибой шагов, голосов. Столь ненавязчивый, что притупившееся было одиночество усиливается. Гложет, разинув беззубый рот точно сом.
В школе при храме было иначе: шумно, жестко, тесно. Так тесно, что в холодные ночи можно было ненароком срастись в единое многорукое и многоногое нечто. Вечно голодное, вечно недосыпающее, но самозабвенно корпящее над свитками и учебниками, вдыхающее запах туши и красок, выдыхающее ровные строки и рисунки ради единственной цели приобщиться к знанию свыше. Приобщиться к тому, что было когда-то вовсе недоступно обычным Земным.
В домах предыдущих хозяев Тодо, пусть и зажиточных, но не имеющих никакого отношения к настоящей знати, тоже было привычно тесно. Маленькие комнатки – кладовки для знаний, помещающихся в слишком крупном для них теле. Когда же срок службы был короток, то «кладовки» сменялись скромными съемными комнатами в гостевых домах.