Гоп-стоп, битте!
Шрифт:
Желтый Санитар знал точно, что во избежание синяков и кровоподтеков нельзя бить по лицу – и бил в основном по корпусу. Знал, что нельзя бить шизофреников – могут нажаловаться профессору Минкину. Он вообще не любил шизиков, ибо они умнее нормальных, а следовательно, паскудней. Если и бил «раздвоенных», то лишь тогда, когда те находились в состоянии аутизма – ухода в себя. Его лупишь, а он о чем-то напряженно размышляет. Красота!
Нежелательно было колотить маниакально-депрессивников. Вернее, не так, в стадии маниакального возбуждения бить можно: им, дуракам, так весело, что не обижаются,
Можно, в принципе, поколачивать альцгеймеров с выраженной фиксационной амнезией и старикашек с сенильными психозами – забудут пожаловаться, но здоровьишко у них слабенькое, косточки хрупкие, ломкие. Не рассчитал силу удара – и сыграет в ящик. А у него может оказаться влиятельная родня. Лучше не рисковать.
Самые безопасные и потому удобные «мешки» для постановки удара – олигофрены. Но и тут своя тонкость: дебила дубасить нужно умеючи, иначе в случае осложнений – переломов ребер, перитонитов, разрывов печени, селезенки – у дебила может наступить временное прояснение ума (как правило, перед смертью), и он успеет нажаловаться, свинья!
А вот представителей двух других градаций олигофрении – имбецилов и идиотов – бей не хочу! Кто поверит человеку, неспособному к социальной адаптации? Кто проникнется жалостью к индивиду, не умеющему считать деньги? Никто. А идиот с имбецилом тем и отличаются от дебила, что последний рублики считать может, а идиот с имбецилом собирать денежки любят, но вот подсчитать накопленное не в состоянии.
Желтый Санитар не посчитал нужным выяснить точный диагноз Михаэля.
Нарушитель должен быть поставлен на место и немедленно наказан за непослушание. В противном случае остальные психи перестанут бояться и, как следствие, перестанут слушаться.
– Я кому сказал, сядь на место? – Желтый Санитар встал в проеме двери, загородив выход из столовой. – Все пожрут, тогда пойдешь.
– Там муха.
Михаэль попытался обойти препятствие, но Хидякин схватил его за шиворот левой рукой, а правой ударил крюком под дых.
Ударил и сразу ощутил разницу. Кулак не утонул в мягкой требухе, а уткнулся в твердую, как дерево, мышечную защиту, и псих не упал и не согнулся от удара, как это происходило в ста процентах случаев раньше.
Еще один удар. На этот раз кулак Желтого Санитара больно ушибся об поставленный для защиты локоть, и опять нарушитель не ойкнул и не согнулся пополам.
Одним коротким рубящим движением Михаэль освободил воротник от цепкой кисти Желтого Санитара, пошел назад к столу, но не сел, а прислонился спиной к стене, ожидая окончания обеда.
Михаэль не ударил обидчика, он его проигнорировал, и это было поражением для Хидякина – тем более позорным, что не было в столовой человека, мысленно не зааплодировавшего бунтарю.
Он знал, на чьей стороне публика, и так же хорошо знал, как можно переломить ситуацию в свою пользу. Нужно унизить ослушника, а это можно сделать, лишь поставив его в смешное или неловкое положение.
– Сядь, я сказал, козел.
Михаэль помедлил самую малость и сел за стол.
На
– Аппетитика у нас сегодня нет? Не покакали с утра? Животик у нас сегодня бо-бо? А мы щас тебя из ложечки покормим. Открой-ка ротик, детка.
Желтый Санитар зачерпнул ложку щей, поднес ее ко рту неподвижно сидящего Михаэля, и…
Миска, сноровисто подброшенная рукой Михаэля, взлетела, и мерзкая баланда окатила лицо кормильца. Капуста запуталась в волосах. Засаднило от кислого веки. На брови повисла вареная муха.
Схватился за глаза. Закричал как ошпаренный, хотя щи давно остыли.
Подбежал на крик помощник и растянулся во весь рост, как будто ему дали подножку. Засвистел милицейской трелью Хидякин. Нажал на тревожную кнопку. Вбежали санитары с лицами тюремных надзирателей и с радостной готовностью к насилию. Заломили руки бунтарю, обездвижили в смирительной рубашке и помчались к Минкину с жалобой на злоумышленника. Заорал, дескать, как сумасшедший: «Муха!» – и нанес телесные повреждения сотруднику при исполнении. Плеснул в лицо горячими, как кипяток, щами и, возможно, повредил будущему врачу зрение.
Конфуз! Значит, прав был доктор Савушкин, когда написал в диагнозе про «бред преследования тремя мухами». Нехорошо, неколлегиально получилось, хотя, с другой стороны, прогресс налицо. Раньше преследовали три мухи, а теперь только одна. Пошел процесс лечения. Глядишь, скоро преследование мухами прекратится, а пока нужно как-то успокоить больного и назначить ему кое-что покрепче.
Ну и конечно, до полной ремиссии – закрытый режим. Под замок. Прогулки без сопровождения запретить. А то, не ровен час, нападет сзади на нянечку…
Профессор Минкин не был злым человеком. Он не хотел травить и без того отравленный организм Михаэля вредными таблетками, но ведь история болезни пишется не для себя, а для прокурора. А кроме прокурора уже дышит в затылок и наступает на пятки потенциальный преемник, сволочь, коллега, похожий на Бетховена.
Заполнишь неверно историю болезни, и жди от Бетховена портянку в Минздрав.
Значит, нужно бдить и внимательнейшим образом расспросить больного, а потом заполнить историю жизни – анамнез вита, историю заболевания – анамнез морби, описать имеющиеся объективные данные, выставить на их основании диагноз и, конечно же, назначить лечение.
И тут частенько приходится придумывать симптомы и даже синдромы для обоснования того или другого назначения.
В данном случае ни историю жизни, ни историю болезни выяснить не удалось, но ведь была жалоба от Хидякина? Была! Облил при свидетелях кипящими щами одного и грохнул о бетонный пол другого.
Было дело.
А почему больной взбеленился? Склонность к аффектам злобы? Мания преследования мухой? Значит, нужно успокоить, а чем?
Профессор подумал, дописал в историю болезни: «Склонность к аффектам злобы», – и назначил больному дополнительное лечение от «злобности».