Good Again
Шрифт:
— Знаешь, а ты прав. Порой мне удается не думать об этом чувстве вины. Никто из нас не должен извиняться за то, что выжил, полагаю, — говорю я, надеясь выиграть еще немного времени в его обществе. Ведь я никогда не могла предугадать, когда Финник появится в следующий раз.
— Поправочка. Они не должны извиняться. Ты же пока не обрела уверенность насчет себя самой, — он ласково трогает меня за нос, но я уже чувствую, как он исчезает, и пустота, которую предвещал оставить его уход, уже меня подавляла. — Как только ты это сделаешь, ты сможешь двигаться дальше. Тебе откроются новые возможности. Ты обретешь новые мечты и чаяния, которые
Я жажду пронзить воздух и притянуть его к себе, не отпустить еще чуть-чуть, но он уже превращается во влажный туман, который рассеивается на рассвете. Будто почувствовав мое намерение, Финник смеется от всей души.
— Не переживай, Китнисс. Ты упрямая как мул. Мы скоро с тобой снова увидимся, — последние его слова уже совсем бесплотны.
Вскоре мои глаза распахнулись, и я обнаружила, что снова нахожусь в нашей спальне в Деревне Победителей. Темнота ночи сливалась с холодным дыханием зимы за окном, но меня от нее надежно защищало толстое зеленое одеяло. Оно мерно вздымалось и опускалось от ровного дыхания Пита, чья широкая спина была повернута ко мне. Кончик носа у меня заледенел и я спряталась под одеяло с головой, чтобы отгородиться от зябкого ночного воздуха.
Сон с участием Финника эмоционально выпотрошил и опечалил меня гораздо больше, чем обычно — видимо, оттого, что мы говорили с ним о Прим — это всегда спускало с поводка мою хандру. Мое лицо нежданно оросили слезы. Доктор Аврелий говорил, что плакать — это хорошо, — гораздо лучше, чем пассивно сидеть и пялиться в одну точку, предаваясь горю, превращаясь во что-то вроде прозрачного стекла, через которое проходит свет, его не согревая, не задевая. Я же должна была вцепиться в свое горе, опекать его, позволять ему исколоть меня во всех укромных, темных местах, чтобы, когда оно отступит, стать сильнее, и в следующий его приход уже переносить его легче.
Ведь до конца мое горе так никуда и не уйдет. Оно всегда останется со мной — на неком глубинном уровне, настойчиво пощипывая, напоминая о себе и днем, и ночью. И сейчас. Это был повторяющийся вопль в небытие, бесконечная и тщетная попытка умолить, сторговаться с тьмой, чтобы она отпустила обратно тех, кого я потеряла, чтобы они ко мне вернулись — получить их назад — плач, который существует с момента рождения людской памяти. Я не первая на коленях стою у порога смерти с моей мольбой, не в силах смириться с тем, что её больше нет. И ничего не могла поделать со своей мукой, которая пронзала меня всю, до кончиков пальцев, и все, что я могла — как можно дольше не выпускать ее наружу, чтобы она не растеклась и не затопила заодно и Пита. Я не хотела, чтобы и его настигло это чудовище, моя утрата.
Но я слишком сильно страдала, чтобы сдержать все это в себе, и вскоре уже нырнула в его объятья. Он утешал меня, баюкал, и я позволила черноте затопить меня, и каждая новая волна горя била меня в живот, крутила мне кишки, заставляя вдвое сильнее корчиться в агонии. Но в этом пароксизме боли я ощущала, как его большие, нежные руки глядят меня, ерошат мне волосы, и вскоре это чувство покоя проникло в меня до самых костей. Оно разжало ужасные тиски агонии, прогнало страх, пока я не поняла, что я опять нахожусь в нашей спальне. Я чувствовала лишь влагу от заливших мое лицо слез, и то, как скованы все мои мышцы. Он целовал мои виски, обрушивал поток ласк на мое лицо, пока меня не затопило его бурной нежностью, и я не стала спокойной и безмятежной, как воды в том озере, что
Вскинув руки, я обвила его шею, чтобы он оказался еще ближе, вдохнула его запах: он был как глоток свежего воздуха после целого дня в спертой, промозглой, предательской тьме забоя. Там, где наши тела соприкасались, я чувствовала жар, особенно сильный по контрасту с температурой в комнате. И я пожирала его в поцелуе, стремясь не просто обрести покой в его объятьях, но и утонуть в чем-то гораздо более темном и всепоглощающем. Пит был удивлен, но не сопротивлялся, не мог устоять и ответил на мои поцелуи, сперва полусонно, потом с воодушевлением. Его широкие ладони принялись мять мои бедра, обнажившиеся, когда ночная рубашка задралась выше пояса.
Не тратя понапрасну времени, я стянула с него штаны и трусы, даже не дав ему возможности пристегнуть протез, и полностью обнажилась сама. Нагнулась и принялась ласкать его уже затвердевшую плоть, и ощущения это было хоть и знакомым, но по-прежнему захватывающим, как и в наш самый первый раз. Я гладила его, не прекращая целовать.
— Китнисс, боже, женщина! — выдохнул он, когда я ему дала возможность разок глотнуть воздуха.
— Тсс… — прервала я его и прошептала, запинаясь. — Просто… трахни меня!
Я крайне редко говорила с ним так, и в его глазах зажегся недвусмысленный огонек. И вскоре я уже была под ним, ноги — по обе стороны его бедер, и его головка терлась о мои промокшие складки. Ему пришлось припасть немного на бок, чтобы компенсировать отсутствующую ногу, и не будь я сейчас такой жадной, изголодавшейся я бы сама его оседлала. но я не могла ждать больше ни секунды и, схватив его пониже спины обеими руками, затянула его в себя. Пусть я и не вполне была готова, но, даже несмотря на легкий болезненный щипок внутри, пульсация там усилилась, и я ахнула от наслаждения.
Пит чуть сместился в сторону, что дало ему возможность взять меня под необычным углом, и теперь он скользил по прежде не вполне изученным местам, а я, держась за его зад, управляла скоростью его движений. Мне так хотелось жесткого проникновения, хотелось, чтобы его член выбил из меня всю тоску, пока во мне останется лишь примитивная, животная жажда, которую я так остро ощущала. Потому что в любви были и тоска и страх потери, и я хотела позабыть сейчас и о них тоже. Избавиться. Я хотела избавиться от всего этого и заместо них испытывать лишь звериный инстинкт. Ведь звери не таскают за спиной горе, как котомку с гранатой внутри, как делала это я, рискуя взорваться в любую секунду. Звери не думают о своих потерях каждый миг, пока сами не придут к закономерному финалу. Я завидовала этим диким созданиям и жаждала стать одной из них.
— Не останавливайся, Пит! Не останавливайся! — умоляла я его.
Пит с силой врезался в меня, хотя позиция для него была явно неудобной, пот лил с него ручьями, несмотря на холод в спальне, и его руки и здоровая нога изо всех сил пытались компенсировать отсутствие опоры на отсутствующую конечность. И я перевернулась на бок, завалив за собой и его, и теперь ему уже, казалось, стало намного комфортнее, и его широкие ладони нежно стали мять мою задницу, притягивая меня ближе. Сама я скользнула рукой вниз, между нами, и наслаждение двинулось по нарастающей, когда я обвила его бедрами, чтобы закрепиться рядом с ним. И вскоре мое тело сотряслось в сладком освобождении, которое как будто выплеснулось за пределы моего физического бытия и разлилось в ночи.