Гонконг
Шрифт:
– Вам бы хотелось в Англию? – спросил Боуринг.
– Да, очень.
Точибан все это говорил бесстрастно и цедил английские и русские слова сквозь зубы.
– Какая же тема вашего доклада?
– «Значение России для азиатских народов, или Почему народы Азии с большей надеждой смотрят на Россию, чем на Англию или Францию». Видимо, нельзя разрешить?
– Почему? – вскричал сэр Боуринг. – Читайте! Очень интересно!
Сэр Джон решил не только позволить чтение доклада. Он охотно бы напечатал такой доклад в своей типографии.
Уходя от губернатора, Точибан
Когда Точибан возвратился в гостиницу, Гошкевич заметил, что он волнуется. Словно что-то хочет сказать, но не решается. Что с ним? Что ему там сказали?
– Вы знаете, О-сё-фу-сан, мне кажется, что сэр Джон неправильно меня понял. Он что-то мог подумать. И поэтому я очень ира-ира [57] ... Скажу под большим секретом: в разговорах с подданными Великобритании мне приходится лгать. Если до вас дойдет, то, пожалуйста, поймите это.
57
Волнение, нервозность (япон.).
На вопрос, зачем же лгать англичанам, Точибан не ответил, и Гошкевич впервые в жизни увидел, как Точибан смутился и сразу закрыл глаза.
И не надо спрашивать! Его дела! Придет время – захочет – сам расскажет. Пусть у него какие-то тайны сохраняются!
Глава 23
ЛАТЫШИ И ТАТАРИН
На другой день десять матросов к обеду вернулись невеселые.
– Помолились? – спросил их старший унтер-офицер Маслов.
– Да-а, – невесело ответил Берзинь.
– Не пон-ра-ви-лось! – отчеканил Мартыньш, снял ремень и бросил. Стал снимать и новую рубаху.
– Ребята очень печальные, – рассказывал за обедом товарищам Ванька Пухов. – Они пришли в церковь, а там, мол, все как в костеле и поп – китаец.
– Слова не может как следует выговорить, – подтвердил услыхавший этот разговор Лиспа.
– А ты бы его спросил: «Сольти ё?» – посоветовал из глубины палубы кто-то из матросов. Все захохотали.
– Служба походит на вашу? – серьезно спросил Маслов.
– Нет, совсем не так. Служат не так и молятся не так. Да что об этом говорить! – недовольно молвил Берзинь.
Латыши явно были разочарованы. После обеда разговорились по-своему и немного повеселели.
...В церкви все заметили высокую и тонкую девушку в опрятном платочке, белокурую и голубоглазую, со скорбным бледным лицом, острым и нежным, напоминавшим такие же родные лица сестер и их подруг. Походила на печальную девушку-крестьянку с хутора. Стыдно сказать, но как на обманутую бароном... У многих матросов при виде ее дрогнуло сердце. Откуда здесь такой ангел, в этом гнезде воров и разбойников?
Когда выходили из церкви, Янка с ней поздоровался вежливо. Она ответила поклоном, но не переменилась. Что-то горькое, трагическое
Мотыгин понял, о чем расспрашивают Янку. Все знали, что из-за молока и сакэ Берзинь жил в Японии с экономкой самурая. Матрос рассказал, что на ферме губернатора, куда они с Берзинем ходят работать, эта девушка дойщица коров. Они с Янкой видятся каждый день. Она недавно приехала из Англии, выписал ее сам Боуринг. Казалось, что все успокоились. Только Мартыньш подумал, что Янка не остановится на этом, не смирится.
– Это уж такой человек! – сказал он Мотыгину. – Знаешь, какой это человек? Слова о нем плохого не скажу. Но это просто страшно что за человек!
– Хорошая девушка! – со вздохом сказал по-латышски Лиепа.
– Очень хорошая! – подтвердил Мартыньш. – Не такая, конечно, как у нас...
«Где же теперь помолиться?» – думал Янка.
На «Сибилле» и «Барракуте» служили английские военные пасторы. Не такие, как дома, но пасторы.
Военный пастор строгий, читает молитву, а потом ка-ак глянет на матросов – и все дружно произнесут:
– Амен!
– Ну, а как ты помолился? – спросил Маслов татарина.
Махмутов – здоровенный детина, блондин, все лицо в рыжих веснушках.
– Сегодня не молился. Позавчера был наш праздник. Тогда молился. Пушкин отпускал.
– В мечети был?
– В мечети был.
– Мечеть большая?
– Мечеть большая. Народу много.
– Что за люди?
– Как что за люди? Магометане!
– Магометане разные бывают.
– Есть арабы, торгуют тут бриллиантами. Яванцы, бенгальцы, есть китайцы-магометане. – Махмутов засмеялся. – Я вошел в мечеть, и сразу все распрямились, они думали на меня, что хозяин острова. Я помолился. Задумался. Они удивлялись. Потом служба закончилась, подходили и знакомились. Удивлялись, сказали, первый раз видят, что белый человек магометанин.
– А они сами?
– Они сами разного цвета. Есть бронзовый, есть коричневый, как крынка. Есть черный, как чугун.
– Как же ты с ними говорил?
– По-арабски.
– А ты разве знаешь?
– Учился, хотел быть муллой. Отец отдавал в медресе, в Уфу. Самые богатые здесь – арабы. Я арабский язык могу говорить. Сказали магометане, что пришлют вяленой баранины.
– Может, верблюжины? Или конины?
– Молодой конины хорошо бы! Англичане не велят молодых коней убивать. Не верили мне, что я из России.
– Э-эй! Вон арабы едут... Стой! Смотри... Эй! Давай сюда... Вон и сам араб верхом...
На осле подъезжал к трапу еще не старый человек в чалме, в бороде, выкрашенной хной. Несколько арб, запряженных быками и подпрягшимися к ним китайцами, везли огромные бочки с шандуньской бараниной.
– Хватит на весь экипаж! – обрадовался Махмутов и пошел встречать гостя.
Араб слез с осла и низко поклонился белому человеку-единоверцу, видно признавая его теперь настоящим магометанином. Ведь и Магомет, говорят, был белокожий и со светлыми кудрями.