Гонка планет

Лаумер Кейт Джон

Генри ел с жадностью, забывшись в экстазе утоляемого голода…

Потом Бартоломью вернулся.

— Я соорудил что-то вроде койки из брезента, чтобы поднять вас с земли. Капитан, я ужасно волновался. Почти неделя. Я боялся, что вы умрете с голоду. Я оставил консервы вам…

Лэрри говорил и говорил. Это была длинная история. Генри удивился, почему он так много говорит. И о чем?..

— …Я поднимался наверх трижды. И не обнаружил никаких признаков того, что они там были. Я видел следы животных. Я собираюсь отправиться на охоту…

Иногда он задумывался

над тем, кто такой Лэрри, и каждый раз всплывал, чтобы спросить, но это было слишком трудно, и он погружался снова, а Лэрри наклонялся над ним, глядя на него полными тревоги глазами. Потом комната растворялась, и он снова брел по огромным пустынным долинам, продуваемым не затихающими ни на минуту ледяными ветрами, взбирался на одинокие утесы, вершины которых терялись в тумане, идя на зов заблудившихся голосов, всегда раздававшихся из-за следующей гряды скал.

Он смотрел на руку — сломанная клешня, перекрученная, вся в пурпурных шрамах, резко бросающихся в глаза на фоне белой кожи.

Серый свет едва пробивался через узкую трещину в каменной стене.

Снежные хлопья залетали внутрь, кружились, оседали, таяли, образуя длинную лужу. На полу были разбросаны лохматые шкуры животных. Струйка дыма поднималась над кучей углей, белая на фоне почерневшей стены. А еще он увидел связку темных поленьев, две грубых глиняных тарелки, огромный горшок, горку нарубленной зелени и кусок пурпурно-черного мяса. Это был странный сон — почти явь.

Генри шевельнулся, пытаясь сесть. Груз давил ему на грудь, не давая оторвать спину. Капитан сцепил зубы, приподнялся на один локоть. В воздухе висел запах древесного дыма, от невыделанных шкур шла густая дурманящая вонь. На его бедрах лежал мех с грубой шерстью. Генри потянулся, чтобы сбросить его. Голова зазвенела от удара, когда он упал. Черт возьми, что с ним такое? Может, наркотики?

Его взгляд упал на пистолет Марк IX, рядом с ним стояла пара ботинок, покрытых засохшей грязью и какими-то более темными пятнами.

Его ботинки. Внезапно он вспомнил.

Таскер и коротышка Гас. Он принес скальпель. Они подвесили его на веревках и разрезали на куски. Он умер и попал в ад.

А теперь он здесь, живой.

Странно.

Кровь застучала в висках Генри, как молот о наковальню. Лэрри Бартоломью убил Таскера и Гаса. Вот так пацан! Да, жизнь полна неожиданностей. Он же притащил его сюда — каким-то образом — и не дал ему умереть.

Генри зашевелился, перевернулся лицом вниз, подсунул под себя руки, оттолкнулся и сел. Левая рука — совсем бесполезная, замерший узел сломанных пальцев. Но правая — она удержит пистолет.

Неизвестно, сколько времени потратил мальчик, возвращая его к призрачной полужизни. Кормя супом изломанное тело, которое должно было бы умереть.

Он мог дотянуться до бластера, один выстрел — и агония закончится. И Лэрри сможет отправиться в Панго-Ри. Генри пополз, чувствуя под собой холод грубого влажного пола. Отдыхал, прижимаясь лицом к камню. Он заметил, что у него отросла борода. Он коснулся ее левой рукой — более полудюйма; прошел,

по крайней мере, месяц. Черт! Потерянный месяц, и вот-вот наступит зима. Если бы мальчик пустился в путь, как только он убил Таскера…

Он дотянулся до пластмассового футляра, вытащил из него бластер. Поставил на узкий луч, подтягивая вверх, пока холодное дуло не надавило на пульсирующую жилку над ухом — и нажал на курок.

Ничего не произошло. Бластер с грохотом упал. Генри лежал обмякший, коротко, отрывисто дыша.

Он никогда раньше не совершал самоубийства. Это было тяжелое испытание. Даже когда оно не удавалось.

Лэрри пользовался бластером для охоты и израсходовал весь заряд. Вот и нет у него легкого выхода. Теперь ему придется выползти наружу — как только пройдет слабость.

Бартоломью присел на корточки рядом с ним.

— Успокойтесь, капитан. Успокойтесь. Вам лучше! Вы проползли все это расстояние — но ради всего святого, зачем вы это сделали? Здесь наверху холодно…

Генри смотрел на склонившегося над ним Бартоломью, укутанного в лохматую шкуру какого-то животного. Лицо его повзрослело, кожа огрубела, обветрилась, покрылась сетью красных жилок. У него была густая черная борода, скрывавшая рот и сраставшаяся возле ушей с копной отросших волос. На щеках обозначились морщины. Он держал в руках два грязных существа: полукроликов, полуптиц.

— Я сварю их, капитан. Они должны быть вкусными. Вам, наверное, уже можно есть что-нибудь более существенное.

Бартоломью засуетился возле горшков.

— Капитан, после еды вы почувствуете себя еще лучше. У меня есть несколько кочанчиков какого-то растения — я называю его ледяной куст — они неплохие. Я здесь уже все попробовал. Кроме мяса вам нужны какие-нибудь свежие овощи. Наверху охотиться все труднее и труднее. А здесь, кажется нет никакой дичи… — он кивнул в сторону блестящей стены.

Он говорил, подбрасывая в огонь поленья, устанавливая горшки, потроша маленькие тушки карманным ножом. Он зажарил животных целиком, затем отрезал лучшие куски и стал кормить Генри. Рот Генри заглатывал их, словно автоматический мусоросборщик, как будто его аппетит жил отдельно от его тела.

— Капитан, скоро вы окрепнете и сможете говорить, нам надо многое обсудить — составить множество планов.

С огромным усилием Генри оттолкнул пищу, покачал головой. Бартоломью уставился сначала на него, потом на кусок мяса в руке.

— Но вы должны есть, капитан…

Генри снова покачал головой, откинулся назад, тяжело дыша, глядя прямо в глаза Бартоломью.

— Что случилось, капитан? — Бартоломью отставил в сторону горшок с мясом, склонился над Генри.

— Что-то не так?

Его выражение резко изменилось.

— Капитан, вы меня СЛЫШИТЕ?

Генри заставил себя кивнуть головой.

— И вы достаточно сильны, вы ели довольно легко. Капитан, почему вы не говорите?

Генри почувствовал, как кровь застучала у него в висках. Он вдохнул и сконцентрировал всю до капельки энергию на том, чтобы выговорить слово…