Гонители
Шрифт:
Достав из-за пазухи мешочек с золотом, Захарий ножом отрезал шнур.
– Возьми, Анна.
– Что это? – Она заглянула в мешочек. – Золото?
– Да. Помнишь, рассказывал о Фатиме? Это ее. Оно чистое, какой была ее душа. Это золото должно принести счастье тебе и твоим детям.
– Ты это отдаешь нам? Ты не хочешь возвращаться?
– Хочу, Анна. Но с войны возвращаются не все. Не приведет господь возвратиться – пусть судьба твоего сына будет более счастливой, чем моя.
Федя свернулся калачиком на старой шубейке, силился не спать, но глаза его смыкались сами собой. Анна держала в опущенных руках
– Я не изведу твоего золота, Захарий. Возвратишься – все будет в целости-сохранности.
– Беречь его не надо. Пусть будут сыты, обуты, одеты твои дети.
Золото высоко ценят, за крупицы лишают жизни, но и горой золота нельзя купить жизни.
Уехал со двора Захарий рано утром, когда дети еще спали. Анна, повязанная белым платочком, вышла за ворота. Неловко поцеловала его в щеку, надела на шею бронзовый крестик с распятьем.
– Храни тебя господь!
Проехав мимо пустого в этот час торговища (бродячие собаки шныряли между лавок, подбирая что-то на земле, злобным лаем отпугивали друг друга), повернул на дорогу Боричева спуска, сбегающего с горы. Оглянулся.
У ворот все еще белел платочек Анны. Он приподнялся на стременах, помахал рукой.
Близился восход солнца. И Днепр, и Почайная пылали золотисто-розовым светом. Сверху, с Боричева спуска, был виден почти весь Подол. Вокруг торговища стояли дома богатых торговцев, рубленные из толстых бревен, с каменными подклетями, кружевной резьбой по карнизам, крытые тесом, к ним примыкали дворы с глухими заплотами и крепкими надворными постройками. За ними были улицы ковалей, гончаров, косторезов, камнерезов, стеклодувов…
Их дома, обмазанные глиной, крытые камышом, вросли в землю, их окружали огороды с узкими грядками. А над домиками умельцев и другого люда, над домами торговцев возвышались церкви: у торговища снежно-белая, с розоватыми бликами зари – святой богородицы Пирогощей, подальше светло-серая, как бы вырезанная из цельного камня, – святых Бориса и Глеба, еще дальше размытая утренним светом, словно плывущая над тесовыми и камышовыми крышами, – архангела Михаила. Захарий перевел взгляд в то место, где стоял дом его отца, – хотелось еще раз увидеть платочек Анны-горюньи, – но и дом, и улица уже не видны.
Через подольские ворота он въехал в город Владимира, обнесенный крутым земляным валом. Сразу за воротами стоял каменный дворец, по левую руку – церковь Воздвижения, по правую – Десятинная церковь с огромным крутым куполом в середине и четырьмя куполами поменьше на углах. Захарий слышал, что стоит эта церковь без малого две с половиной сотни лет и построена во времена князя Владимира Святого.
Воины, княжеские служки, простолюдье шли и ехали через город Владимира в город Ярослава. В соборе святой Софьи митрополит Киевский и всея Руси с князьями, боярами, воеводами молился господу богу о даровании победы воинству христианскому. Огромная площадь перед собором была заполнена народом. Захарий слез с коня, подняв взгляд на сияющие золотом кресты, вознесенные над куполами, попросил бога вразумить монгольских нойонов, отвратить их острые мечи и сабли от земли Русской, не допустить того позора и погибели, что пали на земли хорезмийцев…
Полки
Нойоны второй раз прислали людей для переговоров. На этот раз разговор был коротким.
– Вы послушались половцев, наших послов перебили. Идете против нас идите. Небо нас рассудит.
Мстислава Удатного это взбесило.
– Они еще будут грозить. Камень на шею – и в воду!
Мстислав Романович, не споря с ним, послов отпустил. Князья слегка повздорили. Отъехав, Мстислав Удатный сказал своему зятю Даниилу Волынскому:
– Старый лисовин, крутить-вертеть начинает.
С тысячей воинов Мстислав Удатный и Даниил переправились на другой берег, ударили на дозорные сотни, побили многих, захватили в полон нойона-тысячника из сартаулов Гемябека и отдали его на растерзание половцам.
Следом переправилось и все войско. Удатный опять напал на монголов, смял караулы, отбил много скота и почти без урона возвратился к своим. Эти две победы вознесли его над Мстиславом Святославичем Черниговским и над Мстиславом Романовичем Киевским. Началась меж князьями распря и стужа.
Глава 15
Во второй схватке с урусутскими воинами довелось принять участие и Судую. У него под началом была сотня воинов. В стан вернулся едва ли с половиной. Джэбэ в своем шатре сорвал с него шапку, бросил в лицо.
– Это тебе не советы подавать! Это тебе не под крылом ханского сына сидеть!
Судуй старался не смотреть на Джэбэ. Он ненавидел этого нойона. Из-за него он тут, а не с Джучи.
– Мы дрались, как могли. Урусуты – крепкие воины.
– Будь они даже из железа – заруби или умри сам.
Рядом с Джэбэ сидел Субэдэй-багатур.
– Ты слишком строг с сотником Судуем, – сказал он Джэбэ.
Субэдэй-багатур был суров и неразговорчив, его боялись как огня. Но Судуй заметил, что к нему он благоволит. Об отце спрашивал… Помнит, видно. Он и сотню дал.
– Да, ты слишком строг. Гемябек был храбрый воин. Но он погиб сам и погубил всех своих воинов. Мы далеко оторвались от своих. Каждый человек дорог.
– Я понимаю, – буркнул Джэбэ. – Но обидно. Что делать будем? Если так сражаться и дальше, отсюда не уйдем. Поссорить урусутов с половцами не удалось. И это плохо.
– Уходить надо сейчас. Быстро. Сменяя коней.
– Увидев наш затылок, урусуты пойдут следом.
– Это и хорошо. Отскочим подальше, остановимся. Отдохнут кони, люди.
– Давай все как следует обдумаем. – Джэбэ взглянул на Судуя. – Иди.
Еще раз потеряешь столько воинов, не посмотрю, что твой друг Джучи.
Судуй подобрал шапку, вышел из шатра, вскочил на коня, шагом поехал к палаткам своей сотни. Солнце клонилось к закату, но в степи было жарко.
Неумолчно скрипели в траве кузнечики, было душно от зноя, от запаха чабреца. Тоска, как зубная боль, маяла душу Судуя. Чуть не каждый день он видел во сне своих детей, Уки, отца и мать. Просыпаясь, долго лежал с закрытыми глазами. Кругом сопели, храпели, вскрикивали во сне воины, густо пахло лошадиной сбруей, людским потом, преющими ногами, гнойными ранами…