Гоните ваши денежки
Шрифт:
С этого дня ее влияние на внука было сведено к минимуму. Теперь бабушку подпускали к Гоше только в безвыходных ситуациях, когда его больше не с кем было оставить и на горизонте маячил страшный призрак продленки.
Сама Изольда Ильинична относилась к такому положению очень болезненно. Само собой, она считала Гошиных родителей людьми безответственными, способными довести ребенка до тяжелого хронического заболевания и даже до преждевременной смерти.
Неделю назад эти самые родители отправили свое подросшее и окрепшее чадо в летний оздоровительный лагерь с углубленным изучением финского языка.
Сами же родители отправились в Турцию – погреться на солнышке и поплавать в море.
Изольда Ильинична с самого начала была против этого лагеря. Чему хорошему там могут научить ее обожаемого внука? Но Гошины родители ничего не желали слушать.
В минувшие выходные она навестила Гошеньку, хотя добираться до лагеря было крайне неудобно – сначала электричкой до Зеленогорска, а оттуда рейсовым автобусом, который ходил дважды в сутки. Лагерь произвел на Изольду самое неблагоприятное впечатление. Наглядная агитация отсутствовала, воспитательная работа была поставлена из рук вон плохо, а в лагерной библиотеке не нашлось ни «Тимура и его команды», ни «Васька Трубачева», ни «Флагов на башнях».
Этим вечером Изольда Ильинична собиралась на работу – в музей нумизматики, где она каждый день после закрытия мыла полы. Она уже собиралась выйти из дома, как вдруг зазвонил телефон.
Сердце Изольды забилось от волнения. Она сразу почувствовала, что с обожаемым внуком что-то случилось, и разумеется, случилось ужасное.
Она схватила трубку, и худшие ожидания немедленно подтвердились.
Из трубки сквозь треск и шорох донесся неразборчивый мужской голос.
– Из лагеря, насчет отдыхающего Георгия Семипядева.
Изольда Ильинична схватилась за сердце.
– Что случилось с Гошенькой? – воскликнула она. – Он жив?
– Жив, жив, – донеслось сквозь треск и шорох, – еще как жив! Как говорится, живее всех живых. Но он здесь такое устроил… Это просто кошмар!
– Что случилось? – Изольда Ильинична осела на пол в коридоре.
Она знала, что ее внук – умный и изобретательный мальчик. Например, минувшей зимой он одел в ее сатиновый рабочий халат и косынку скелет в школьном кабинете анатомии, а в костлявые руки скелета вложил ведро и швабру. Подслеповатая учительница приняла учебную модель за школьную уборщицу тетю Броню и попросила навести порядок после урока. Поскольку скелет не ответил, учительница подошла поближе, поправила очки и грохнулась в обморок.
Вот и теперь Изольда Ильинична ожидала чего-то подобного.
– Что с Гошей? – повторила она.
– Рядом с лагерем находится крупный зверосовхоз, где разводят ценных пушных животных.
Треск и шум снова усилились. Голос стал совершенно неразборчивым.
– Так что же с моим Гошенькой?
– С ним – ничего! – Голос прорезался сквозь помехи. – Пока ничего. Но ваш Гоша умудрился выпустить на свободу полторы тысячи норок, куниц и ханориков.
– Кого? – изумилась Изольда Ильинична. – Каких хануриков? У вас зверосовхоз или исправительное заведение? Мне сразу не понравился этот лагерь!
– Не хануриков, а ханориков! Это
– При чем здесь ваши хорьки и норки? – Перепуганная бабушка уже не сомневалась, что ее отвлекают специально, чтобы не говорить о главном. – Что с Гошей?
– С Гошей все нормально, – повторил директор лагеря. – Вот с пушными животными и еще с птицей…
– С какой птицей? Из-за какой-то одной птицы столько шума!
– Из-за одной? – донеслось сквозь помехи. – Если бы! Здесь у нас по соседству еще птицефабрика, куда проникли норки и куницы, которых выпустил ваш Гоша.
– Бедный Гошенька! – застонала Изольда Ильинична. – Представляю, как он переживает!
– Вам лучше приехать и забрать его. Директор зверосовхоза совершенно озверел, директор птицефабрики разошелся, и я не ручаюсь…
– Еду! Немедленно выхожу!
Изольда Ильинична понеслась на Финляндский вокзал, едва успев взять самое необходимое, а именно бинты, йод и продукты питания для Гоши.
Часом позже к служебному входу музея подошла румяная молодая особа классического деревенского вида – в пестрой бесформенной юбке турецкого производства и жизнерадостной кофточке с рукавами-фонариками. Кофточка еле сходилась на пышной груди, верхняя пуговка была расстегнута. Голову прекрасной незнакомки украшала замечательная оранжевая панама, которой она, несомненно, гордилась.
– Кто такая? – грозно поинтересовался охранник.
– Анжела я, – незнакомка стрельнула глазами, – Извольды Ильиничны племянница. Которая у вас туточки прибирается. Из деревни я приехала, из Запечья.
– Вижу, что не из Парижа, – усмехнулся охранник. – А сюда по какому случаю явилась?
– А я заместо тетеньки, значит, заместо Извольды Ильиничны. Тетенька, она по делам уехала, а меня попросила, значит, вместо нее тут прибрать, а то непорядок будет.
– Заместо тетеньки, – передразнил охранник. – Здесь тебе не ларек какой-нибудь, здесь музей, место серьезное! Сюда кого ни попало пускать не положено.
– Да разве я, дяденька, не понимаю? – Румяная девица поправила кофточку, и вторая пуговка расстегнулась сама собой. – Я ж не только по машинному доению, я и в доме культуры убирала, у Ивана Сергеевича. Там тоже место серьезное, очаг культуры, и Иван Сергеевич всегда мною доволен был. Вы, дяденька, тоже довольные останетесь.
– Тургенев тебе дяденька, – беззлобно проворчал охранник. – Ладно, племянница, заходи. Убирать все равно надо, после посетителей мусора полно.
Деваха состроила ему глазки и протиснулась через турникет, виляя бедрами.
– Смотри до десяти закончи! – крикнул охранник ей вслед. – В десять собаки придут, так как бы чего не вышло.
– Управлюсь я, дяденька, – пообещала уборщица. – До десяти непременно управлюсь, делов-то! А если даже собаки придут, так что я, собак не видала? У нашего пастуха дяди Паши такая собака – страх! От нее даже председатель колхоза Никодим Прохорович, и тот бегает.
Уединившись во внутренних помещениях, эта уборщица повела себя весьма странно. Нет, она, конечно, старательно принялась мести пол, но стоило ей отойти туда, где ее не могла видеть камера, как она откладывала щетку и принималась осматривать окна.