Гон спозаранку
Шрифт:
Тетушка Бесси встретила его на крыльце и потащила в холл.
— Я ведь говорила, что у нас для тебя будет приятный сюрприз, — сказала она, подталкивая его к дверям гостиной.
На диване сидела долговязая девушка в желтовато-зеленом платье.
— Ты помнишь Мэри Элизабет? — спросила тетушка Мэтти. — Помнишь ту маленькую девочку, которую ты водил однажды в кино — в один из твоих приездов?
Как он ни был зол, а все-таки узнал ту самую девицу, которая читала под деревом.
— Мэри Элизабет приехала домой на весенние каникулы, — сказала тетушка
Мэри Элизабет нахмурилась, давая понять, что ей совершенно безразлично, считают ее ученым или нет. Взгляд ее ясно говорил, что ей все происходящее так же не по душе, как и ему.
Тетушка Мэтти, ухватившись за набалдашник палки, стала подниматься со стула.
— Мы собираемся ужинать пораньше, — сказала тетушка Бесси, — потому что Мэри Элизабет возьмет тебя на конкурс красоты, а он начинается в семь.
— Замечательно, — проговорил Кэлхун с иронией, которую они не поймут, но Мэри Элизабет, он надеялся, оценит.
За столом он не обращал на девушку ни малейшего внимания. Его пикировка с тетками отличалась намеренным цинизмом, но у старых дам не хватало соображения понять намеки, и все, что бы он ни сказал, они встречали дурацким хохотом. Дважды они назвали его ягненочком, и девица усмехнулась. В остальном по ее поведению нельзя было предположить, что ей все это приятно. Ее круглое очкастое лицо выглядело еще детским. «Инфантильна», — подумал Кэлхун.
Ужин кончился, и они уже шли на конкурс красоты, но все еще не сказали друг другу ни слова. Девушка была на несколько дюймов выше, чем он; она шагала немного впереди и, казалось, была не прочь потерять его по дороге; но, миновав два квартала, она вдруг круто остановилась и принялась рыться в большой плетеной сумке. Вынула карандаш и, взяв его в зубы, продолжала рыться. Минуту спустя со дна сумки были извлечены два билета и блокнот для стенографических записей. Вытащив все это, она закрыла сумку и двинулась дальше.
— Вы собираетесь записывать? — спросил Кэлхун подчеркнуто ироническим тоном.
Девушка огляделась по сторонам, будто силясь установить, откуда этот голос.
— Да, — ответила она, — я собираюсь записывать.
— Вам нравятся подобные развлечения? — продолжал он все так же иронически. — Они вам по душе?
— Меня от них тошнит, — сказала она. — Я намерена со всем этим разделаться одним росчерком пера.
Кэлхун тупо уставился на нее.
— Не хотелось бы портить вам удовольствие, — продолжала она, — но здесь все фальшиво, все прогнило до самого основания. — От возмущения она говорила с присвистом. — Они проституируют азалии.
Кэлхун был ошеломлен. Однако овладел собой.
— Не надо обладать гигантским умом, чтобы сделать подобный вывод, — проговорил он высокомерно. — А вот как преодолеть это духовно — здесь нужна проницательность.
— Вы хотите сказать — в какой форме это выразить?
— В общем, это одно и то же.
Следующие два квартала они прошли молча, но вид у обоих был растерянный. Когда показался муниципалитет, они перешли улицу,
— Здесь нам и торчать, пока вы будете записывать? — спросил Кэлхун.
Девушка остановилась и повернулась к нему.
— Послушайте, Ягненочек, — сказала она, — вы можете делать все, что вам вздумается. Я пойду наверх, в кабинет моего отца, где можно работать. А вы, если угодно, можете остаться здесь и участвовать в избрании королевы азалий.
— Я пойду с вами, — сказал он, сдерживаясь. — Мне бы хотелось посмотреть на великую писательницу за работой.
— Ну, как знаете, — пожала она плечами.
Кэлхун поднялся следом за девушкой по боковой лестнице. От злости он даже не сообразил, что входит в ту самую дверь, с порога которой стрелял Синглтон. Они миновали пустой зал, похожий на сарай, и, поднявшись на следующий этаж по заплеванной табаком лестнице, попали в другой такой же. Мэри Элизабет извлекла из плетеной сумки ключ и открыла дверь отцовского кабинета. Они вошли в обшарпанную комнату, по стенам которой стояли полки со сводами законов. Девушка подтащила к окну два стула с прямыми спинками — как будто ему не под силу было это сделать, села и уставилась в окно, словно происходившее внизу сразу захватило ее.
Кэлхун сел рядом п, чтобы позлить девушку, принялся внимательно ее разглядывать. Минут пять, не меньше, пока она сидела, облокотясь о подоконник, он неотрывно глядел на нее. Он рассматривал ее так долго, что даже испугался — как бы ее лицо не отпечаталось на сетчатке его глаз. Наконец Кэлхун не выдержал.
— Какого вы мнения о Синглтоне? — спросил он резко.
Мэри Элизабет повернула голову и как будто посмотрела сквозь него.
— Тип Христа, — сказала она.
Кэлхун был ошеломлен.
— То есть я имею в виду миф, — добавила она, хмурясь. — Я не христианка.
Мэри Элизабет снова принялась сосредоточенно наблюдать за происходившим на площади. Внизу протрубил горн.
— Сейчас появятся шестнадцать девушек в купальных костюмах, — сказала она нараспев. — Вам, конечно, это будет интересно?
— Послушайте, — рассвирепел Кэлхун, — зарубите себе на носу — я не интересуюсь ни этим дурацким праздником, ни этой дурацкой королевой азалий. Я здесь только потому, что сочувствую Синглтону. Я собираюсь о нем писать. Возможно, роман.
— Я намерена написать документальное исследование, — сказала Мэра Элизабет топом, из которого явствовало, что изящная словесность ниже ее достоинства.
Они посмотрели друг на друга с откровенной и пронзительной неприязнью. Кэлхун чувствовал, что на самом деле она пустышка.
— Поскольку жанры у нас разные, — заметил он, насмешливо улыбаясь, — мы сможем сравнить наши наблюдения.
— Все очень просто, — сказала девушка. — Он козел отпущения. В то время как Партридж бросается выбирать королеву азалий, Синглтон страдает в Квинси. Он искупает…