Гомогенез
Шрифт:
Следующим направлением мысли XIX века является появление «философии жизни». К этой категории относятся весьма несхожие между собой философы, которых, однако, объединяет стремление разработать собственную онтологию в противовес ранее существующим системам, пафосно говоря - выявить реальные истоки бытия. Проблема антропологии в философии жизни ими не ставится вообще, но даже не занимаясь таковым вопросом намеренно, мыслители этого направления внесли значительный вклад в познание человека:
«...названные трактовки жизни носят надличностный, внеперсоналистский характер. Она толкуется... как метафизически-космический прогресс, жизненный прорыв, творческая эволюция, то есть онтологически. Все эти определения направлены на постижение бытия, а не человеческой природы. ...
Но вот парадокс. Именно эта онтологизация понятий, которые уже закрепились в философской антропологии (память, дух), придание им космически-обобщенного смысла обеспечивает мощный импульс философскому постижению человека. Осуществив головокружительный мираж в сторону от уникального живого существа, философы жизни вместе с тем содействовали раскрепощению философско-антропологической мысли, неизмеримо расширили общее представление о человеке как природном создании.
В рамках философии жизни возникло множество поразительных догадок, без которых трудно представить
– П.С. Гуревич, «Концепция человека в философии жизни»
Можно сказать, что философия жизни была душем Шарко, который протрезвил ледяной водой опьяненное человечество, имеющее диагноз: megalomania в тяжелой форме [107] . Даже киники, презирая человечество и его представителей, тем не менее не возражали против пресуппозиции «человек - венец творения». Дарвин, разоблачив легенду о творении, заменил в сознании людей этот тезис на «человек - венец эволюции». И только философы жизни объявили, что человек не только не является «венцом» чего-либо, но и не представляет собой даже тупиковый путь развития. Чел-овечество постоянно ухудшает себя, кидаясь от одной химеры к другой, теряя последние остатки своей естественности...
107
Нашими бы устами да пиво с похмелья... Точнее будет так: философия жизни дала возможность протрезветь, но подавляющее большинство просто не способно на это физиологически, а многие способные просто не захотели этого делать. Пьяный всегда считает, что он счастливее трезвого, а психически больной придерживается точки зрения, что его реальность - самая истинная... Вы хотите возмутиться - кто дал нам право судить других? «Когда люди спрашивают меня: "Что дает вам право устанавливать стандарты для других?" мой ответ таков: "Если не я, то кто-нибудь другой, возможно, менее достойный, сделает это"»– © А.Ш. ЛаВей.
Один из популяризаторов философии жизни Т. Лессинг [108] называл человека разновидностью хищной обезьяны, которая вообще свихнулась, помешавшись на так называемом «духе».
Родоначальником философии жизни de facto можно считать А. Шопенгауэра, обосновавшего примат воли как идеалистического понятия над разумом в онтологическом плане в своем труде «Мир как воля и представление». Он, а затем С. Кьеркегор и Ф. Ницше отбросили ветхую онтологию, ведущую свое начало еще с античных времен, избавились от иллюзии «общечеловеческих ценностей» [109] , включая «духовные» (в частности - общепринятые прохристианские) и т.д.; одним словом, совершили революционный прорыв в философской мысли, решительно избавившись от устаревших представлений, которые считались непререкаемыми истинами. Устранение самого понятия нормы как общепринятого само по себе привело, выражаясь словами Ницше, к переоценке всех ценностей.
108
Цит. по Гуревичу, ibid.
109
Кьеркегор, вообще говоря, не оспаривает принципы «высшего добра» и нравственного долга, но он придает им статус личностных, индивидуальных исканий, а не категорического императива.
Общим для всех представителей философии жизни является также и представление об элитарности внутри общества, концепция неравенства людей в том или ином плане. При этом параметр сравнения может быть самым разнообразным: к примеру, у Кьеркегора элита составляется из реализовавших свою экзистенциональную свободу, причем путем христианства; мнение же Ницше о христианстве общеизвестно. Отдельно заслуживает упоминания концепция Анри Бергсона, который стоял на позиции элитарности творчества.
Итак, мы видим, что в XIX-м веке европейская философия испытала невиданный взлет мысли, смело распрощавшись с мертвым прошлым, мешающим прогрессу в широком понимании термина. К сожалению, мы не можем сказать такого о России [110] . Причина проста: подавляющее большинство русских мыслителей неизменно соотносили себя с «традиционным православием» [111] , что привело к тотальной религиозной окрашенности [112] всей русской философии.
110
Собственно говоря, никакой философии в России вообще не было по крайней мере до середины XVIII в. И даже тогда она была привнесена с Запада. О хоть как-то самостоятельной философской мысли в России можно говорить лишь начиная с XIX в.
111
Следует отметить, что во второй половине XIX-го века в России широко распространилась мода на псевдооккультные учения восточного плана, особенно это касается теософии. Но называть теософов мыслителями или философами - клавиатура не нажимается... «Теософ - это баптист, который стал буддистом, но остался при этом баптистом»– © Lord Alien Moongazer.
112
«Были времена, когда и в рамках религиозной философии можно было что-то сделать. Речь идет об эпохе средних веков. Первоначально разум был всецело подчинен вере. Существовала теология, но не было философии. По мере своего развития пробуждающийся разум ставил и философские проблемы. Переход от теологии к религиозной философии был, несомненно, шагом вперед. Но рано или поздно дальнейшее развертывание философской мысли в этой форме стало абсолютно невозможным. С возрождением науки и ее первыми успехами религиозная оболочка была сброшена и возникла светская философия, которая только и была способна к подлинному развитию. В России конца XIX - начала XX в. наблюдалось явление прямо противоположное. Была предпринята попытка в иную, чем средневековая эпоха, в эпоху расцвета науки и светской философии вернуться к религиозной философии, и тем самым не только вновь заковать давно уже освобожденную философскую мысль, но и отбросить все ее основные достижения. Все это нельзя охарактеризовать иначе, как огромный шаг назад, как явный регресс. И вполне понятно, что люди, вставшие на этот путь, обрекли себя на полное творческое бесплодие. Они не были способны решить ни одну из философских проблем, не были способны сделать даже малейший шаг вперед.»– Ю.И. Семенов, «О русской религиозной философии конца XIX - начала XX века».
«С введением христианства история России пошла по пути, в корне отличном от европейской.
113
Превращение русских интеллигентов в сторонников религии шло бок о бок с эволюцией их политических взглядов (подобный процесс наблюдался не так давно по отношению к мыслям А. Меня). В 1909 году (надеемся, что читатель не будет придираться к тому, что мы слегка выходим за рамки XIX-го века) были изданы знаменитые «Вехи». Эту книгу неоднократно пытались представить как сборник трудов мыслящих патриотов, но суть их метаний можно кратко выразить стихотворением А. Блока «Сытые»: «Тоскует сытость важных чрев: / Ведь опрокинуто корыто, / Встревожен их прогнивший хлев!».
Следует заметить, что православие по сравнению с другими ветвями христианства (католики и протестанты) является самым консервативным. Если большинство протестантов давно стремится идти в ногу с развитием цивилизации, католики в последнее время тоже прогрессируют, то православные все делают с точностью наоборот - гордятся свей архаичностью. Возможно, с богословской точки зрения это и выглядит оправданно, но на прогрессе в области науки и культуры сказывается весьма плачевно. В самом деле, вспомните хотя бы одного православного монаха-ученого [114] до рассматриваемого периода (XIX век [115] )? Сравните картины эпохи Возрождения и русскую иконопись с искусственным искажением форм, которое защищалось специальным каноном [116] . На Руси было практически только два вида живописи: ярмарочно-лубочная и иконопись. А что можно сказать по поводу русских скульпторов?
114
Ученого-естественника, естественно. С гуманитариями проще: тот же Максим Грек (Михаил Триволис), Иван Федоров и т.п. Дело в том, что, строго говоря, гуманитарные науки к науке не относятся (впрочем, см. сноску 96), поскольку предмет их изучения не фальсифицируем - см. К. Поппер, «Логика и рост научного знания». Вопрос можно переформулировать следующим образом: «Есть ли хоть один православный монах-ученый, к которому российская церковь не предъявляла претензии, а помогла в его трудах?» - и здесь ответ будет совсем однозначен.
115
Да и в XX-м все христиане, с которым когда-либо обсуждался этот вопрос, припоминали лишь одного специалиста по гнойной хирургии: архиепископа Луку Войно-Ясенецкого. Но во время войны он служил хирургом, а отнюдь не монахом. Можно вспомнить Флоренского, который был математиком, но, во-первых, математика - это чисто абстрактный инструмент науки (а не собственно наука), во-вторых, напомните, а что он открыл принципиально нового в той же математике?
116
Особенно забавно смотрится даже не искажение перспективы, форм и т.п., а каноническое изображение младенца Христа с пропорциями, близкими не к детскому телу, а к взрослому человеку (отношение размера тела к размеру головы). Получается эдакий микроцефал со скорбным взором...
«... в этом наше коренное отличие в самом исходном пункте от латинского Запада. На первый взгляд, славянский язык церкви, облегчая задачу христианизации народа, не дает возникнуть отчужденной от него греческой (латинской) интеллигенции. Да, но какой ценой? Ценой отрыва от классической традиции. ... Переводы, наводнившие древнерусскую письменность, конечно, произвели отбор самонужнейшего, практически ценного: проповеди жития святых, аскетика. ... На Западе даже в самые темные века его (VII-VIII) монах читал Вергилия, чтобы найти ключ к священному языку церкви, читал римских историков, чтобы на них выработать свой стиль...» – Г.П. Федотов, «О святости, интеллигенции и большевизме».
Напоминать дополнительно про то, что христианство на Руси первейшей задачей ставило подавление (и ассимиляцию, если это не удавалось) русской языческой культуры, нет особого смысла. Вообще говоря:
«Религиозная теология - не философия. В ней отсутствует главное в философии как именно мыслительного мировоззрения: полная свобода мысли, антидогматизм, антиавторитаризм. В религиозной теологии мировоззренческая мысль скована цепями догматики, авторитетом священного писания [117] , которое имеет якобы сверхъестественное происхождение, будучи письменной фиксацией истин, открытых через избранных для этого немногих людей всем остальным людям, богом, богооткровением.
117
«Поставив на первой странице своего основного философского труда "Столп и утверждение истины" вопрос о природе истины, П.А. Флоренский на последней (489) странице подводит итог: "Итак, снова вопрошая себя, что есть Столп и Утверждение Истины, мы пробегаем мыслью ряд ответов, данных здесь. Столп истины - это Церковь, это достоверность, это духовный закон тождества, это подвиг, это Трипостасное единство, это свет Фаворский, это Дух святой, это целомудрие, это София, это Пречистая Дева, это дружба, это - паки Церковь" (П.А. Флоренский "Столп и утверждение истины"). Для того чтобы дать такой ответ, не нужно было исписывать 488 страниц. Это - не результат рассуждении, размышлений, тем более - исследований. Данный ответ был заранее известен автору, ибо диктовался принятыми им на веру религиозными убеждениями.»– Ю.И. Семенов, op.cit.
Все это, конечно, весьма далеко от философии как свободного, исходящего лишь из собственной проблематики мышления о мире и о человеке... И в философии бывает теология, так, о боге размышляли и Ксенофан, и Платон, и Аристотель, и Зенон-стоик, и Эпикур, и Цицерон, и Плотин, но тогда, когда философы размышляли о боге, они размышляли о нем свободно, не будучи скованы никакими догматами, принимаемыми на слепую веру, как это имеет место во всякой религии, отдающей приоритет вере перед знанием. Философия же, если это действительно философия, а не ее эрзац и видимость, ничего на веру не принимает».