Голос из хора
Шрифт:
Почему смерть приходит чаще всего весной, а также - на рассвете? Ведь ей соответствует ночь и зима. А рассвет и весна - начало цикла, вступив в который, человек, умерший зимой и ночью, обнаруживает свою ненужность, отсутствие. Он не выживает в начале нового цикла, потому что его жизнь завершилась раньше, в конце прошедшего круга, и этот час уже лишний. Начинается следующий день, без него, и тогда он уходит.
Полнота дня, бездонность ночи, и только вечер какой-то ни то ни се.
4 марта 1970.
И как маятник - по талому снегу - работая руками, ногами, гимнастика, чтобы дольше прожить,
Из чеченских песен.
Руками мельницу крутя, устами Коран читая,
Умом обозревая прочитанное,
Сидела, говорят, однажды дочь великого отца Фатима.
– Мир тебе, о дочь великого отца Фатима!
Склоняясь над нею, сказал Ангел Смерти Мулкулмот.
– Мир и тебе, о Ангел Смерти Мулкулмот!
Случаен ли твой приход, или ты прибыл по делу?
– Не случаен приход мой, по делу я прибыл к тебе:
Нынче по воле Аллаха настало время твое.
– Ногти на руках и ногах моих я еще не постригла,
Хасана и Хусейна не уложила я спать, накормив,
И мужа моего Муртазал-Али нету дома.
– Пусть ногти на руках и ногах твоих я, вернувшись, застану постриженными,
Хасана и Хусейна уложи ты спать, накормив,
А за мужем твоим Муртазал-Али я отправляюсь сам.
В горной пещере, восседающим со святыми в совете,
Нашел он мужа Фатимы Муртазал-Али.
– Мир тебе, о Муртазал-Али!
– Мир и тебе, о Ангел Смерти Мулкулмот!
Случаен ли твой приход, или ты прибыл по делу?
– Не случаен приход мой, по делу я прибыл:
По воле Аллаха пришел я за душою Фатимы.
– О Господи Боже, дочь великого отца Фатима,
Кто обмоет тело твое?
– О Господи Боже, Муртазал-Али,
Обмоют тело мое райские девы.
– О Господи Боже, дочь великого отца Фатима,
Где возьму я материю сшить тебе саван?
– О Господи Боже, Муртазал-Али,
Саван сошьет мне Ангел Джабраил.
– О Господи Боже, дочь великого отца Фатима,
Кому поручу я нести носилки с телом твоим?
– О Господи Боже, Муртазал-Али,
Носилки мои понесут райские девы.
– О Господи Боже, дочь великого отца Фатима,
Кому поручу я выкопать могилу тебе?
– О Господи Боже, Муртазал-Али,
Могилу мне выроет Ангел Джабраил.
В этой песне, столь целомудренно поддерживающей равновесие между святостью и человеч-ностью, сыновья Фатимы Хасан и Хусейн представлены маленькими детьми. В предыдущей песне о смерти Магомета, то есть - о событии более раннем по времени, те же Хасан и Хусейн выступа-ют взрослыми мужами. Восхитительна эта бездумная и порывистая расторопность искусства, строго преследуя истину, свободно перестраивать факты в зависимости от правды конкретного места и времени. В день смерти Фатимы ее сыновьям пускай они давно уже выросли - подобает оставаться детьми. Вспомним замечание Гете о правоте Шекспира, то наделявшего леди Макбет детьми, то в зависимости от характера монолога - изображавшего леди Макбет бездетной. Так же делал Рубенс в ландшафте с одним источником света, бросающим двоякие тени в противоположные стороны.
Как заискивают старики у молодых и здоровых: поговорить хоть немного.
– Ну как, - спросит, - заработок, сколько на харчи и что остается?
– Как будто ему интересно. А ему все равно заработок, харчи. Нужно перемолвиться, поддержать себя сознанием, что он в силе еще, пускай с костылями, но тоже живой и в жизни все понимает. Как настоящий, как взрослый.
– Теперь девке - и платье купи, и брюки - купи!..
(О модах)
– Рубашка на нем - центровая!
– Портсигар - пластмассовый: положишь сигарету - дырку прожгет.
– Шарфик с этикеткой.
– И по культуре он выделялся. Разговор такой, сами понимаете. Перстень на нем золотой, с большим камнем. Шофер первого класса.
– Васек пищит.
(О кошке)
– У меня к кошкам серое отношение.
– Какие события разворачиваются? А вот какие.
– В 38-ом году захожу я в магазин, беру поллитру - нет, взял я две четвертинки, помню...
– Тары-бары, сараи-амбары.
– Закрой кашеглотатель!
– До сих пор не могу вложить себе в рамки, как все это произошло...
– А он каким-то способом остался жив.
– Тут не зависит от головы.
– Инстинкт свое играет.
– Ну, конечно, внутри у меня все волнуется, а на лице ничего не видно. Говорю: ноги мои, ноги, несите мою задницу!
– До гробовой доски наших детей!
По радио - женский смех. Как соловьиное пение. Ни от чего. Женщины любят смеяться. И даже существует особый сорт - хохотуши. Есть в этом что-то непостижимое. Холодное. Смеять-ся ни от чего. Это, наверное, какой-то физиологический смех. Как щекотка. Смех в отсутствии юмора. Как внешний раздражитель.
Зато как вполне прекрасна беспомощная косолапость детей. И во сне мы тоже часто спим косолапо, пятками врозь, уткнув коленки...
За эти годы так устал от людей, что, бывает, зайдешь в секцию, и по телу физически, волнами разливается блаженство: она - пуста!..
Но что меня выводит из себя, так это - ноги. Когда человек молчит, болтают ноги. Они притоптывают в такт радиопередаче, и без такта, просто так, у глухонемого ноги ораторствуют. Не посидят ни минуты спокойно. Тело спит, а ноги беснуются. Тело лежит на лавке, а одна нога сползла на пол, осмотрелась, освоилась и начинает выбивать чечетку. Узнаю - по ногам. Вон знакомый ботинок, а вон - сапог. Каждый топочет свое. Солдаты. Мало им шума, подавай барабаны. Чтобы читать и писать, мне хочется быть глухим.
...Космография Средних Веков прекрасно представлена в душеполезной повести Никодима, типикариса Соловецкого, - "О некоем брате". Там Архистратиг Михаил водит душу грешного монаха по небу и преисподней, а тот затем чистосердечно повествует братии обо всем увиденном. Сперва они поднимаются, минуя облака, и выше - твердь ледовидную, и выше - воды, лежащие над твердью и облаками, пока не достигают небес, расступающихся, чтобы открыть им зрелище неизреченного света. Потом они опускаются на землю и под землю, проходят нижние воды, лежащие под землей, и попадают в темную область неподалеку от адского пламени. Там несчастный монах молит отпустить его на покаяние, и по знаку Архистратига разом распахиваются все этажи Вселенной: