Голос дороги
Шрифт:
— Этого я делать не буду.
— Почему?
— Просто прими это к сведению, без пояснений.
— Грэм! — Нинель снова теряла самообладание, и Грэму это было очень приятно. Он, наоборот, успокаивался после того, как сестра порядком взвинтила его. — Подумай о моем сыне… и о детях, которые родятся у Гаты. Ты лишаешь их всего!
— Твоему сыну, Нин, едва ли придется ближайшие десять лет волноваться о наследстве. А я вскоре снова уеду, и не вернусь больше никогда.
— И снова ждать десять лет, не будучи уверенной наверняка? А вдруг тебе снова взбредет в голову
— Найми убийцу, чтобы избавиться от меня раз и навсегда, — зло усмехнулся Грэм, вспомнив предположения Роджера. — Тогда можешь быть уверена полностью. А если убийца будет довольно аккуратным, и ты сможешь предъявить на опознание мое тело, тебе даже не придется ждать. Твой сын сразу же станет наследником.
Нинель встала. Выглядела она оскорбленной до глубины души.
— Вижу, с тобой совершенно невозможно разговаривать, — сказала она, поджав губы. — Но ничего. Если не хочешь по-хорошему, будем разговаривать по-другому. И не здесь.
С этими словами Нинель удалилась, не удостоив больше взглядом ни Грэма, ни Гату, и хлопнув дверью так, что зазвенели окна.
— Кажется, она сильно огорчилась, — заметила Гата. Сама она тоже выглядела несколько опечаленной и смотрела на Грэма почти виновато.
— Да, мне тоже так показалось, — согласился Грэм. — Огорчилась до такой степени, что даже начала угрожать, а это, по-моему, на нее не похоже… Интересно, что она имела в виду? Собирается сдать меня стражам порядка, что ли, как опасного самозванца?
— Вряд ли… Хотя мне все это не нравится.
— В любом случае, надолго я не задержусь. Мало ли, что взбредет Нинели в голову. Не хочется с ней цапаться, — медленно сказал Грэм. — А я, значит, не имею морального права появляться в этом доме… Очень интересно.
— Да не слушай ты ее! Нинель просто злопыхательствует. Она же тебя терпеть не может, забыл? Она, в самом деле, с удовольствием натравила бы на тебя наемного убийцу, но, к счастью, не может пойти против своих принципов.
Грэм кивнул. После разговора с Нинелью в душе остался неприятный осадок, настроение окончательно испортилось. Да, он знал, что его здесь не встретят с распростертыми объятиями, но все же… Все же, в какой-то мере это был и его дом, и злобное заявление Нинели неожиданно уязвило его. Да и не привык он, чтобы ему ставили условия и говорили: не смей здесь появляться! Это было даже как-то оскорбительно. А терпеть оскорбления от кого-то, пусть даже этот кто-то был сестрой, Грэм не намеревался.
— Спасибо, что не сказала Нинели, чем я занимаюсь, — сказал он после долгого молчания.
— За кого ты меня принимаешь? Что я, дура?
Грэм улыбнулся, чувствуя, правда, что улыбка вышла натянутой, и встал.
— Я, пожалуй, все-таки поднимусь в комнату, — сказал он. — Чувствую, что вечерний разговор будет еще более веселым. Княгиня едва ли обрадуется мне сильнее, чем Нинель…
— Разве ты не ожидал ничего подобного?
— Да нет, ожидал. Нужно было оставаться в городе, зря я приехал. Только взбаламучу все, опять страсти разгорятся.
— Не говори глупостей, —
Грэм остановил ее жестом и снова криво улыбнулся.
— Спасибо на добром слове, Гата, но все же я думаю, что Нинель и княгиня правы… В своем роде. А я — неправ. Я чужой здесь, Нинель правильно сказала. Но ничего, это ненадолго.
— Жаль, — тихо сказала Гата и тоже встала. — Пойдем, провожу тебя.
3
Грэм распрощался с сестрой до вечера, запер дверь спальни и остановился, привалившись к ней спиной.
В комнате ничего не изменилось: та же мебель, те же безделушки, те же портьеры. Никаких особенных приготовлений Грэм не заметил. Правда, на комоде у зеркала стояли таз и кувшин с водой, рядом лежало полотенце. Грэм усмехнулся, отлип от двери и подошел к комоду; опершись о него, заглянул в зеркало и поморщился. Волнение Нинели было понятно: из зеркала на Грэма смотрел бандит с большой дороги, с отвратной хищной рожей, обросший бородой и с нечесаными белыми патлами. Сказывалось долгое, изматывающее нервы путешествие и недавнее ранение. Не удивительно, что Нинель не захотела с ним серьезно разговаривать. Впрочем, подумал Грэм, плевать на Нинель. А вот в город в таком виде соваться не стоит.
Грэм отыскал бритвенные принадлежности и приступил к делу. Через полчаса человек в зеркале стал выглядеть куда лучше. Правда, еще не хорошо. Грэм вздохнул и принялся расчесывать свалявшуюся гриву и заплетать ее в косу. Закончив с этим, он критически рассматривал себя в зеркале минут пять, и решил, что теперь на него можно смотреть без внутреннего содрогания. Правда, выражение глаз он изменить не мог, а оно портило все впечатление. Ну и ладно, подумал Грэм, Роджер еще страшнее, и едва ли станет заботиться о том, чтобы произвести благоприятное впечатление.
Покончив с туалетом, Грэм уселся на край неохватной кровати и задумался. Времени до вечера было еще порядком, а чем занять его, Грэм не знал. И он решил выспаться как следует, пока есть возможность отдохнуть на настоящей кровати, под пуховым одеялом и на пуховых перинах. Такого случая ему не предоставлялось очень давно: даже те кровати, на которых приходилось спать на постоялых дворах, обычно были очень далеки от совершенства.
И все-таки он лег поверх одеяла и роскошного парчового покрывала, не раздеваясь и не снимая сапог. Так было привычнее. Он только отцепил от пояса меч и положил его рядом.
Разбудило его легкое постукивание в дверь. Он открыл глаза и сел на кровати, соображая, который час. В комнате уже царила полутьма, за окном начинало темнеть; значит, было около семи вечера. Стук в дверь продолжался, и Грэм хриплым со сна голосом сказал: «Войдите». Дверь приоткрылась, на пороге появилась Гатас зажженной свечой в руке. Она все еще была в мужской одежде, но сменила простые шерстяные штаны на замшевые бриджи, а льняную рубаху — на батистовую блузу. Ее волосы были подобраны.
— Пора, — сказала она. — Ты спал?