Голос бездны
Шрифт:
Романов, размахивая «Макаровым», вылетел из подъезда и пробежал несколько шагов следом за уезжающим бандитом.
– Он мою машину украл! – закричал, растопырив руки, обалдевший владелец автомобиля.
Романов махнул в ответ на этот выкрик пистолетом и пустился к «жигулёнку», в который уже впрыгнули Сергей и Ксения. Синяя вечеревшая улица озарилась светом включённых фар, расплывчатые жёлтые пятна скользнули по фасадам домов, протащили по стенам изломленные тени деревьев, чёрные изогнутости корявых ветвей, выхватили из мутного сумрака вертикальную трещину в стекле киоска.
– Прыгай! –
Тот ввалился в салон, и машина сорвалась с места, не дожидаясь, пока полковник устроится в кресле.
– Видишь, господин полковник, как надо преступников искать, а ты не хотел нам довериться.
– Помалкивай, охотник липовый. Жми на педаль.
– Да, теперь главное не потерять его. Шустрый дьявол! Смотрите, как давит на гашетку. Надеюсь, моя Зебра не подкачает.
– Помалкивай, Лис. Смотри вперёд.
– Я и без твоих советов смотрю вперёд.
Ладони Лисицына вспотели. Весь организм его, вся нервная система сжались до размера крохотного комочка, поместившегося на поверхности взмокших ладоней и распластавшегося по кожаной оплётке руля. Окружающий мир прекратил своё существование. Остался лишь руль, его точные движения вправо и влево.
Дорога мелькала белыми штрихами разделительных полос. Пятна встречных огней проскакивали мимо, коротко вжикая моторами.
– Быстро жмёт, сволота! – повторял изредка Сергей, не спуская напряжённых глаз с шоссе.
– А у тебя нет даже мобильного телефона, – проворчал Романов. – Какой же ты крутой журналист, если у тебя сотового нет?
– На кой лях, Вань, тебе дался сотовый?
– На тот, чтобы позвонить, куда следует, проканифолить им мозги, а они бы перекрыли шоссе. Мы-то ничего не можем сами на твоём драндулете, любитель скромности.
– У тебя же свой собственный мобильный был.
– Батарея села, – огрызнулся Романов.
– А ты пальни в Когтя, Вань, пальни разок-другой. Или ты боишься промахнуться?
– Мы в городской черте и несёмся сломя голову. Куда я пальну? В прохожих? Или вон в ту машину на повороте?
– Не бойся, сейчас Михалыч за Кольцевую вырвется, там уж ты налупасишься из своего многозарядного, – Сергей попытался поднять тон голоса до весёлости, но весёлости не получилось.
Скорость была бешеной. «Жигуль» рычал остервенело, вилял из стороны в сторону, бросая пассажиров от борта к борту.
– Главное, чтобы нас гаишники не остановили, иначе Когтя нам не видать.
– Коготь урвёт когти, – пошутил Сергей.
– Жми давай, а не разговаривай, остряк!
Лисицын жал. Но больше выжать не получалось.
Москва осталась позади вместе с вынырнувшими из поста ГАИ фигурками, взмахнувшими руками.
– Может, присоединятся к нам? – предположил с надеждой Романов.
– Фиг тебе, мы пролетели мимо них на такой скорости, что они и не поняли, кто или что это было. Не поедут они за нами, – уверенно сказал Сергей.
– Пусть так, – Романов открыл окно и высунул руку. – Быстро шпарим, руку сдувает. Шиш с маслом, а не стрельба получится.
И всё же он рискнул. Коротко прозвучали два выстрела, и звук их мгновенно
– Ксюха, а где твой Когтев научился так лихачить?! – крикнул Сергей.
– Откуда мне знать? При мне он вообще редко за руль садился. Обычно за рулём был Митька или Николай.
– Николай, Николай, кого хочешь выбирай, – промычал Сергей. – Мне представляется, что Михал Михалыч просто тронулся умом от нервного напряжения.
***
Вера Степановна Пулкова отличалась завидной внешностью. Крупные черты лица, немного напоминавшие цыганские, приковывали глаза мужчин. Пышная грудь и крутые бёдра, которые многих женщин делали «разбабистыми», Веру наоборот украшали, наделяя её какой-то необъяснимой физической притягательностью. Крепкая прямая спина внушала уверенность, что Пупковой всё было нипочём. Глядя на это могучее, как у отставного атлета, тело, мужчинам обычно сразу хотелось прижаться к Вере Степановне, чтобы ощутить струящуюся под её горячей кожей силу.
На прошлой неделе ей исполнилось сорок три года, и она отпраздновала эту годовщину в тесном кругу сослуживиц, назвав свой день рождения «естественным, но безрадостным подарком судьбы».
В соседней комнате лежал за плотно затворённой дверью её двадцатилетний сын Коля, совсем ослабший и превратившийся в живой скелет от терзавшего его рака. Вера редко звала подруг, боясь испугать их стенаниями несчастного Коленьки. Но на день рождения они пришли сами, напрочь позабыв о домашней обстановке Веры. Единственным человеком, кого Вера Степановна принимала у себя дома, был Влад. Он был моложе Веры на десять лет, но уже второй год подряд встречался с ней, обуреваемый бесконтрольной страстью.
– Почему ты любишь меня? – спрашивала она его. – Ты любишь меня? Или что? Скажи, Владик, миленький мой мальчик, ответь мне. Я очень люблю тебя. Я умру, если ты вдруг оставишь меня.
То, что рано или поздно момент расставания должен был наступить, Вера понимала хорошо. И думая об этом, она холодела. Боязнь разлуки сделалась настолько велика, что перекрыла собой страх за жизнь сына. Впрочем, к мысли о его гибели Вера уже привыкла. Коля высыхал на глазах. Кожа его с каждым днём становилась желтее и суше, мышцы исчезали, рёбра вылезали наружу всё сильнее и сильнее, суставы ног и рук всё больше приобретали сходство с обглоданными цыплячьими окорочками. Коля умирал, и мать знала это. Час последнего прощания приближался. Но Вера уже не переживала из-за этого. У неё оставался Влад. Он приходил к ней чуть ли не ежедневно, и она раздевала его посреди комнаты, наслаждаясь каждым мгновением. Она сбрасывала с себя халат, надетый обязательно на голое тело, и подставляла Владу свои громадные груди. Он жадно кусал их, мял крепкими руками, тискал, будто надувные игрушки, затем выпускал их и падал на пол, будто лишившись сил. Он падал таким образом, чтобы видеть над собой расставленные крепкие ноги и густой чёрный куст между ними. Этот куст волос, скрывающий пухлые складки, манил его более всего на свете.