Голос бездны
Шрифт:
– Где «там» и какие именно «такие»? – уточнил Сергей.
– Бандиты.
– Девочка моя, – спокойно ответил Романов, – ты напоминаешь мне свалившегося с неба ангелочка. Ты прикидываешься?
– Ничего я не прикидываюсь. И никакой я не ангелочек. Я с четырнадцати лет проституцией занималась. Ангелам такое не по силам, дядя Ваня, кишка тонка у ангелов. Что же до всех «этих», то я на самом деле никогда ни во что не лезла. Клянусь вам. У меня были деньги, но я не вкладывала их ни во что. Несколько раз у меня брали взаймы, затем возвращали и даже проценты приплачивали. А уж как и куда мои денежки пользовали, я не знаю. Честное вам пионерское слово даю.
– А ты пионеркой разве была?
– Нет.
– Оно и видно, – бросил небрежно Сергей. – А проституцией своей можешь
На минуту или две в кухне стало тихо. Все испытали какую-то неловкость от сказанных Сергеем слов.
– Ты, Ксюша, не горюй, мы все не без греха, – сказал с некоторой печалью в голосе Романов. – А про бандитов я тебе вот что скажу.
Он чиркнул спичкой и глубоко затянулся сигаретой. Белый дым окутал его усталое лицо.
– Я вот, к примеру, настоящий честный мент, милиционер то есть. Но честность моя заключается в том, что я не кормлюсь от бандитов, никогда ничего беру от них, кроме показаний на допросах. Встречаются и другие менты, ведь мы – такие же люди из костей, мяса и мозгов. Но с профессиональной точки зрения я по сути своей ничем не отличаюсь от моих врагов… К сожалению, мы с ними одной породы. Я вынужден также, как они, подкарауливать, ставить капканы, стрелять им в грудь или в спину – одним словом, убивать. И разница между ими и мной лишь в одном.
– В чём? – спросила девушка.
– В оплате. Бандюги работают за большие деньги, а я и мне подобные – за гроши. Получается, что я вкалываю не за жалованье, а за совесть, а они – только за денежки. Так что пусть это и единственное отличие, но оно существенное, очень даже существенное. И, на мой взгляд, оно перевешивает всё остальное.
– Но вы, дядя Ваня, ещё и от имени закона действуете. Разве это не имеет значения?
– Имеет, но куда меньше, чем моя совесть. Закон – зверь хитрый и гибкий, он часто меняет личину, сбрасывает шкуру, меняет цвет, выскальзывает из рук. Если я верно служу ему, то мне нередко приходится подлаживаться под то, что в душе меня вовсе не устраивает. Случалось ведь так, что вчера мне приходилось ловить тех людей, которых нынче я обязан защищать. Глянь-ка на Государственную думу. Мало ли там всяких… как бы их назвать?.. Совсем недавно я разговаривал с одним вором в законе и сказал ему, что я имею честь служить закону, которому подчиняется большинство народонаселения нашей страны и по которому, следовательно, население живёт. На это он ответил мне так: «Врёшь, начальник, это я живу по такому закону, как и большинство людей. А ты, начальник, служишь тому закону, который провозглашают во всеуслышание и который остаётся только на словах. Но в каждом человеке таится потребность жить не по лжи, а по правде. А правда велит драться за своё существование и сметать тех, кто на пути». Вот так сказал мне уголовник. И в том, что касается борьбы за существование, я не могу не согласиться с ним. Чтобы выжить, приходится грызть чужую глотку. И я не исключение. Я стреляю в бандитов ради того, чтобы они не уничтожили меня. И когда я пытаюсь оправдать мои поступки тем, что я служу закону и уничтожаю людей вне закона, я всегда вспоминаю, что для бандитов я сам нахожусь вне закона – вне их закона…
– И всё-таки вы работаете, а бандиты не работают, – не унималась Ксения.
– Ты и тут ошибаешься, детка. Они тоже работают. И не просто работают, а работают профессионально. И за работу получают деньги. Кроме того, множество тех, кто сейчас выступает по другую сторону баррикад, раньше стояли со мной бок о бок, были моими друзьями, мы с ними одну лямку тянули. Не так это всё просто, как представляется на первый взгляд, девочка… Бандиты, воры, шулеры – все они занимаются каждый своей работой. Они так и говорят: «работать». Когда условия изменяются по той или иной причине, например власти затягивают удавку закона потуже, вся эта братва так и говорит: «Работать совсем стало невозможно». Для них это работа. Такая же работа, как для чиновников сидение за конторским столом от звонка до звонка.
– Вы так рассуждаете, дядя Ваня, будто оправдываете их.
– Ничуть. Я никого не оправдываю. Я просто пытаюсь смотреть на вещи отстранённо.
– А до того была проституткой, – вспомнил Сергей, но тотчас поспешил сгладить сказанное: – Извини, Ксюха. Я не в том смысле, что я тебя презираю, не подумай. Проституция – способ зарабатывания денег, стало быть, тоже профессия. Одни латают ботинки, другие малюют картины, третьи сеют хлеб, четвёртые раздвигают ноги… Любопытная штука – профессия. Большинство из нас работает для того, чтобы ублажать других. Можно или нельзя прожить без продукта нашего труда – это вопрос особый. Но факт есть факт: мы все ублажаем других. Музыканты, художники, писатели, официанты, массажисты, артисты всех мастей все мы клоуны, из кожи лезем вон, чтобы развлечь клиента и получить за это деньги. Желательно побольше денег. И получается, что все мы занимаемся проституцией. Так что ты, Ксюха, не обижайся на меня. Я ведь не обвиняю тебя. Ты принадлежишь к одной породе, я – к другой. Кому-то нужен я, кому-то – ты. В этом нет ничего обидного.
– Я не обижаюсь, – негромко ответила она. – Чего мне обижаться. Я и не стесняюсь этого, когда вам говорю. Другим не сказала бы, а с вами могу позволить себе такую роскошь. Почему-то при вас я хочу говорить то, что думаю.
– А что касается торговли промежностью, – продолжил Сергей, – то я скажу вот что ещё. Ты бросила это дело, не смогла заниматься им. Другие не бросают, потому что мозги и тело у них устроены иначе. Проституция требует лошадиности, ослиности, сучести… Называй это любым бредовым словом, но только бредовым, ибо нормальные слова не соответствуют проституткам. У этих женщин смещены все центры, я имею в виду энергетические центры. Частая смена мужчин приводит к полной закупорке многих каналов, иначе тело просто не выдержит этого. Такова физиология женщины. А такая энергетическая закупорка приводит к колоссальным изменениям в деятельности тела и мозга.
– Яд, – произнесла Ксения.
– Какой яд?
– Мне казалось, что в меня вливали яд, – пояснила девушка. После каждого клиента я чувствовала себя словно отравленной.
– Это и есть то, о чём я говорю, – щёлкнул пальцами Сергей.
– Не переживай, Ксюша, – улыбнулся Романов и нежно взял Ксению за руку.
– А чего вы так нежничаете, друзья мои? – не понял Сергей. – Я уже вчера обратил внимание, что вы как-то смотрите друг на друга… не просто так… Ваня? Что случилось-то? Журналист я, в конце концов, или не журналист? Свой я человек или не свой? Могу я спросить вас обоих об этом без всяких там выкаблучиваний?
– Спроси.
– Спрашиваю. Что вы от меня скрываете?
– Ничего.
– Хо-хо! А то у меня глаза растут на заднем месте и я не очень хорошо разбираюсь, что происходит передо мной. Так, что ли? – Лисицын демонстративно отодвинул чай. – Скрытничаете?
– Нет, – ответил Романов, широко улыбаясь. – Но признаться тебе не в чем. Хочешь – верь, хочешь – не верь. Одно могу открыть: давным-давно я был близко знаком с Ксюшиной мамой.
– Что? – Сергей откровенно вылупил глаза. – Не может быть! Этого просто не может быть! Ничего себе встречка! Ничего себе зигзаг жизни! Я, братцы, хочу по этому поводу принять сто грамм.
– В доме ничего нет, – повторила Ксения то, что уже говорила недавно. – Я вас предупреждала, что есть только половина колбасного батона.
– Я пить не могу, – поднял руки Романов.
– Почему?
– Работать сегодня надо. Когтев ведь смылся.
– И что ты намерен предпринять? – Лисицын зевнул.
– Не знаю. Фотографии его повсюду разосланы. Будем ждать. Ведь где-то он должен прятаться. Обязательно объявится у кого-то из своих. Одному в такой ситуации не потянуть. Другое дело, что наверх он уже не сунется, так что придётся рыться в нижнем эшелоне… А теперь я помчался на службу.