Голограммы
Шрифт:
О ее красном карандаше поколения студентов слагали легенды. Говорили, что он процарапывает алмаз. Не было ни малейшей возможности избавиться от ее красных исправлений, оставлявших глубокие канавки в ватмане. Приходилось чертить новый лист.
Полночи пошло на четвертый чертеж. Утром ребята проверили его. Не нашли ни единой ошибки. Иван Степанович вошел в битком набитую аудиторию. Профессор позволила. Уважила возраст студента. Он развернул перед ней лист ватмана. Взором неторопливо планирующего орла, выискивающего добычу, профессор оглядела чертеж. И вдруг красный карандаш стремительно спикировал на кружок в верхнем правом углу и пересек его. Словно ножом полоснуло
— А это почему?
— Осевая линия.
— На х… мне ваша осевая линия?!
— То есть, как это — на х…?
Аудитория затряслась от хохота.
Случается иногда невероятное.
РЕЗОЛЮЦИЯ
— Вы знаетэ, дохтур, чому я самая прынцыпияльная санитарка в нашей больнице? Бо я змолоду была такая. Мэни вже тридцать два года, пидстаркуватая я, а даже вы, я помичаю, зыркаетэ на мои грудя. А тогда, в девятнадцать лет! Нэ було в нашому сели дивкы такой красывой и складной, как я. Парубкы з уму сходылы. А ще если какому удавалось поцеловаты меня и дотронутысь до грудей, то хоч отправляй в сумасшедшую больницу. Що правда, я тоже иногда, когда менэ стыскував и целовал крепкий парубок, чувствовала у голови будто выпыла стакан самогону, а у спыни, вот тут — у крыжах, и внизу живота что-то такое сладкое обрывалось. Но я сказала, что до свадьбы никому нэ дам. И нэ давала. Это константация хвакту. Но однажды пришел ко мне по обчественным делам секретарь партийной организации колхоза. Я была секретарем комсомольской организации. Посидел, значится. Поговорили. Выпили немного. Потом вже говорил о делах не обчественных. Но не тискал. Не целовал. Он же не парубок. Ему же уже было где-то под сорок. Но так сладко говорил, так сладко гладил, что в крыжах и внизу живота загорелся тот сладкий вогонь. Даже не понимаю, как мы пошли у кровать. А потом аж тремтила, когда он приходил ко мне. Но село это же вам не Киев. Пошли разговоры. И однажды пришла его жинка. Ушла от меня с двумя «фонарями» под глазами. Правда, я тоже была вся поцарапана. А на другой день я получила от него письмо. Значится, он меня любит, но у него жена, дети и жена хочет пойти в райком по поводу морального облику коммуниста. Поэтому, значится, он больше ко мне не прийдет. А я была прынцыпияльная. Взяла красный карандаш и вверху навскосяк наклала резолюцию: «Не возражаю».
НАГРАДА ЗА ПОБЕДУ
Когда я слышу об астрономических заработках современных футболистов, вспоминаю, как Жора Граматикопуло, полусредний нападающий киевского «Динамо» (сейчас его назвали бы полузащитником) в нашей ординаторской рассказывал хирургам, только что закончившим операции, о недавней поездке в Австрию.
Австрия! Тогда, в конце пятидесятых годов, да и потом, до самого отъезда из Совдепии, Австрия была от меня так же далека, как Полярная звезда.
Рядом с больницей находился Республиканский врачебно-физкультурный диспансер. Наше отделение оказывало хирургическую помощь не только украинским спортсменам, но и корифеям из разных столиц, в том числе — из Москвы. Но Жора был у нас на особом положении. Мы любили его мрачный юмор и неистребимый смачный грузинский акцент уроженца Сухуми.
Вот и сейчас он рассказывал о футбольном матче в Вене:
— Панимаете, мы вииграли у австрийцев со счетом два-один. Но австрийцы палучили вот такую кучу шиллингов.
Жора поднял ладонь над декой стола.
— А мы палучили вот такую кучу, — Жора еще выше поднял ладонь, — паздравительных телеграмм.
ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ
Доцент
Парни, большинство которых пришло в институт сразу после фронта, реагировали на них жирным смехом. Девушки, недавние школьницы, покрывались густым румянцем. Такая реакция — блаженство для Васьки.
В тот день группа сдавала проект — секция жилого дома. Девушка, чья нежная красота восхищала Василия Павловича, поставила перед ним доску с чертежом. Казалось, красота, изящность, общение с бывшими фронтовиками к двадцати одному году должны были избавить ее от избыточной застенчивости. А она все еще оставалась робкой ученицей. К тому же в тот день она предстала перед грубияном Васькой простуженная, напрочь потерявшей голос.
— Что это? — Спросил он, ткнув карандашом в чертеж.
— Спальня.
Шепот ее был едва слышен.
— А это что?
— Спальня оказалась непропорционально длиной и я в торце отгородила альков.
— Ну, а дверь-то зачем из алькова в коридор?
Девушка растерялась.
— На всякий случай, — чуть слышно прошептала она.
Доцент не должен был сомневаться в том, что эта девушка не способна на двусмысленность. Но этот секретный шепот…
Васька тоже растерялся.
ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО
Инцидент можно было спустить на тормозах. Можно было обвинить студентку третьего курса в том, что она пришла на экзамен по фармакологии, не зная даже, как выписать аспирин. Правда, она вполне успевающая студентка, не то можно было инкриминировать ей, так сказать, бартерную сделку, которую она предложила профессору-фармакологу, чтобы сдать экзамен. Но ведь она, подлая, выбросила на улицу профессорские брюки из окна его кабинета на четвертом этаже. Ну, а дальше обычная административно-партийная мудистика.
На заседании парткома, заключая патетическую речь, профессор-хирург упрекнул своего друга:
— Мы все не шестикрылые серафимы. Но что же ты, старый козел, снял штаны с обеих ног?
СЕКСУАЛЬНЫЙ БАНДИТИЗМ
Площадь Святого Марка нашпигована голубями и туристами. Ушлые венецианки по евро за штуку продают крохотные бумажные пакетики с зерном для птиц. Туристы покупают и кормят. Многие не забывают увековечить этот акт человеческой доброты фотоаппаратом или видеокамерой.
Мужчина лет сорока присел на корточки и с руки кормит примостившуюся на его ладони голубицу. Подлетел еще один предполагаемый претендент на зерно. Но нет. Он взгромоздился на голубицу и трахнул ее.
Для голубицы, мужчины и наблюдающих этот акт сексуального бандитизма оказался полной неожиданностью.
Наблюдающие отреагировали смехом. Голубица улетела. А мужчина выпрямился и смущенно развел руки. В том числе и руку, которая в полном смысле слова поддержала непорядочное, не полюбовное совокупление.
ИНОПЛАНЕТЯНИН
Личная безопасность, раскованность, свобода, супермаркеты, поражающие воображение, зарплата, гигантская в сравнении с нищенской подачкой, которой оплачивался его труд инженера-исследователя в Советском Союзе, — все это было, конечно, идеально.
Но, Боже мой! Даже устроившись истопником накануне эмиграции в Америку, он не был лишен такого необходимого человеческого тепла, взаимопонимания, выпивок на кухне, во время которых можно было даже показать фигу в кармане власть предержащим.