Голограмма для короля
Шрифт:
До смерти хотелось подплыть ближе, взять все. Случайно о нее потереться, покувыркаться в воде, закричать ей прямо в рот. Но он поплыл следом, глядя не на рыб с кораллами, а на ее груди, что прорастали вниз, светились, раскачивались.
Она звала плыть рядом, но он держался позади: так она его не разглядит. Они плыли вдоль берега, и он рискнул — цапнул ее за щиколотку, будто хотел ей что-то показать, одутловатую рыбу-клоуна в глубине. Захра подплыла, обхватила его за локоть, сжала. Вот он, ответ. Он больше не сомневался. Но что теперь делать-то? В этой воде, под этими небесами — слишком много
Всплыла, он за ней.
Сняла маску.
— Вдохните, — сказала она.
Он вдохнул. И она нырнула, задрав руки.
Он нырнул следом. Она расталкивала воду, все ниже, ниже — десять, двадцать футов. Он догнал, и она вцепилась в него, и он почувствовал ее всю. Поцеловала его, не раскрывая рта, потом в грудь, в соски. Он нырнул к ее животу, поцеловал туда, поднялся, губами обхватил сосок, потом другой, ее пальцы ворошили ему волосы. А потом она исчезла. Вылетела на поверхность, и он за ней.
Когда вдохнул воздуха, вернулся к солнцу, она уже уплывала, спиной к небесам, поправляя маску. Он за ней. Они медленно приблизились к дому, снова притворяясь мужчинами, друзьями. У пандуса она обернулась, жестом велела Алану остаться. Он глядел на нее из воды. Она вышла, накинула на себя полотенце и убежала за дверь.
Он поплавал туда-сюда, делая вид, что ныряет, но посматривая на дом. Наконец из окна показалась рука, поманила. Он ринулся по пандусу, открыл дверь.
— Сюда, — сказала Захра.
Он пошел на голос в другую комнату. Она уже оделась и сидела по-турецки на полу, вокруг валялись подушки. Шорты и майка свободные, белые. Порыв угас — во всяком случае, его порыв, — и он сел напротив, глупо улыбаясь.
— Итак, — сказала она.
Взяла его за руку, сплелась с ним пальцами. Оба поглядели на сцепленные руки. Этого мало — Алан не понимал, что делать дальше. Уставился на вазу с финиками.
— Хотите? — спросила она шутливо, раздраженно.
— Хочу, — сказал он, сам не зная почему. Взял финик, пожевал мякоть, снова убитый своей неспособностью сделать то, что надо, когда надо.
Дожевал, аккуратно положил косточку на тарелку, и Захра придвинулась ближе, легла на бок. Он тоже — ее зеркальным отражением. Так близко, что она дышала ему в лицо, он смутно чуял соль у нее на языке.
Улыбнулся ей. Понимал, что эта ее поза — приглашение, но не отозвался.
— Прекрасно, — сказал он, больше ничего не придумав.
Она терпеливо улыбнулась. Он взял себя в руки. Надо ее поцеловать. Потом лечь на нее. Просчитал дальнейшие шаги — куда ее плечо, куда свои ладони. Когда же это было в последний раз? Уже восемь лет он не принимал таких решений.
Он глянул за окно, на солнцем пропитанное небо, на непостижимое море, и в их просторах обрел силу. В этой воде миллионы мертвых, под этим солнцем миллиарды живых, солнце — жестокий белый свет средь миллиардов ему подобных, и посему все это не так уж важно, а значит, не так уж трудно. Никто
Он лицом придвинулся к ней, к роскошным ее губам. Закрыл глаза, рискуя промахнуться. Она выдохнула носом, его рот обдало жаром. Он губами коснулся ее губ. Они такие мягкие — слишком мягкие. Внутри никакого балласта — как подушки пуховые. Пришлось надавить сильнее, чтоб найти точку опоры, чтоб их раздвинуть. Она разжала губы, открылась ему, и на вкус была как море, глубокое и прохладное.
Он положил ладонь ей на затылок — волосы ломкие, он не ожидал. Не мягкие, нет. Пробороздив их пальцами, отыскал ее шею, обнял голову, придвинул ближе. Захра вздохнула. Ее ладонь легла ему на пояс. Длинные эти пальцы, эти ногти. Он хотел, чтоб она хватала, и тянулась, и тянула.
Он губами скользнул к ее шее, языком провел от плеча до челюсти, затем лег сверху. Запах горячей плоти — уже награда. Захра одобрительно забормотала ему в ухо — ее дыхание. Либо она умеет бесконечно прощать, либо милосердно нетребовательна. Тревоги его испарились.
Она задрала руку, ища подушку. Он нашел думку, сунул ей под голову. На миг глаза их снова встретились — улыбчивые, застенчивые, потрясенные. Эти глаза, громадные, как планеты, — пусть они закроются, пусть она не смотрит на него, пусть не передумает. Она увидит его желтеющие зубы, его пломбы, многочисленные шрамы, дряблую плоть, заплатки беспорядочной, беспечной жизни. Но быть может, он не просто сумма поломанных деталей. Она ведь уже заглядывала ему в нутро? Она вырвала из него мертвую материю, она резала, дергала и промокала и все равно хочет быть здесь.
Она обняла его крепче, его рот столкнулся с ее открытым ртом, она извивалась настойчивее. Ее ногти расчесывали волосы у него на затылке. Другая рука цеплялась за его спину.
На стене он увидел зеркало. Увидел их обоих, увидел, как его руки обнимают ее. В зеркале он был силен — загорелые руки, тугие жилы. Вовсе не отвратителен. Мне не надо секса, на который никто не захочет смотреть, говорила Руби. Считала, что к тридцати пяти все закончится. Внезапная боль пронзила его, холодная молния сожаления, — все, что они творили друг с другом, его крупнейшая ошибка, столько времени потратил, делая больно ей и терпя боль от нее, весь этот ужас, что убил крохи нашей жизни. Он взглянул на Захру, в ее темные глаза, что прощали его и просветлели, увидев, что он улыбается.
Он прижался к ней и услышал собственный стон.
— Вот спасибо, — сказала она.
Он рассмеялся ей в ухо, процеловал дорожку к ключице.
— Ты тянешь время? — спросила она.
— Вовсе нет. Я тяну время?
— Заходи внутрь, — шепнула она.
И он попытался, но выяснилось, что он не готов.
— Я так этого хочу, — сказал он.
— Вот и славно, — ответила она.
Но они уже извинялись за всевозможные свои неудачи, за свои органы, которые не желали слушаться или слушались не всегда. Когда он был готов, не готова была она, и от этого он съежился. И все равно они ласкали друг друга — отчаянно, неловко, откликаясь все реже. Он попытался перебраться ей за спину и локтем заехал ей в лоб.