Голограмма для короля

Эггерс Дэйв

— Вы не смотрите на меня.

— Любуюсь пейзажем. Похоже на другие побережья. Розовые саманные домики у воды. Белые яхты.

Он устроился поудобнее, глядя на проплывающее море, на ожерелье беленых домов вдоль берега.

— Откуда вы? — спросил он.

— Откуда мои родители? Или их родители?

Он предвкушал беспрецедентную мешанину народов.

— Ну, наверное, — сказал он. — Это странный вопрос?

— Да нет. Отовсюду. Местные, из Ливана. Какая-то арабская кровь, но бабушка швейцарка. Один прадед был грек. Голландцы

были и, само собой, толпа родни в Великобритании. Во мне есть всё.

— Я тоже так хочу.

— Может, так и есть.

— Я мало об этом знаю.

— Можно же выяснить, Алан.

— Я понимаю. Хочу узнать, откуда кто взялся. По всем линиям. Поспрашиваю.

Она улыбнулась:

— Самое время. — И затем, сообразив, что нечего брюзжать: — У вас же полно времени.

Алан ни капельки не обиделся. Согласился с нею всей душой.

— Как по-вашему, что наши дети скажут? — спросил он.

— Про что? Про нас с вами? Потому что мы — великое столкновение культур?

— Ну, примерно.

— Да ладно вам. Что нас разделяет? Трещинка на волосок.

— Вот и мне так кажется.

— Так и есть. — Она воззрилась на него сурово: — Мы в эти игры не играем. Это утомительно. Пускай студентики развлекаются.

Дорогу перегородили стальные ворота, которые шофер устранил, нажав кнопку на солнцезащитном щитке. Ворота уползли, открыв скромный одноэтажный дом — бело-кремовый, полукруглые окна, розовые двери, розовые шторы.

Когда вошли, шофер остался в гостиной, а Захра отвела Алана вглубь, в комнату окном на воду. Разлила сок по стаканам, села рядом на диван. Море за окном — оголтело-синее, спрыснутое крошечными барашками. На стене против дивана картина — вроде бы Швейцарские Альпы.

— В двух шагах от пляжа смотрится странно, — заметил Алан.

— Все хотят оказаться где-нибудь не здесь, — ответила она.

Поглядели на картину.

— Ужас, да? Брат везде их скупает. На каждом курорте. Вкус у него жутчайший.

— А вы видели снег?

Захра запрокинула лицо к потолку и расхохоталась — точно гром прогремел.

— Что? Алан, вы какая-то головоломка. То умный-умный, а то раз — и совсем бестолковый.

— Откуда мне знать, видели ли вы снег?

— Вы знаете, что я училась в Швейцарии. Там снег бывает.

— Не везде.

— Я на лыжах сто раз каталась.

Ну и что тут скажешь?

— Ой, Алан.

— Ладно, ладно, снег вы видели. Извините.

Она поглядела ему в лицо, прикрыла глаза и простила его.

Допила сок, смеясь в стакан.

— Пора поплавать.

— В каком смысле — поплавать?

— Идем купаться. Возьмете братнины плавки.

В ванной он переоделся в синие шорты, подошел к стеклянной двери — за ней песчаный пляжик, к воде ведет какой-то, что ли, пандус. Подводный бетонный трамплин от задней веранды до моря. Геометрически четкий, как пирс.

Его спины коснулась рука:

— Готовы?

Только пальцы, а самообладание уже его оставило.

— Конечно. Пошли, — сказал он, презирая

себя.

Не посмел обернуться. Ему скоро предстоит увидеть ее в купальнике. Она стояла у него за спиной, не отнимала пальцев, и он предпочел не шевелиться. Она увидела, что он смотрит на странный пандус.

— Дядя ныряльщик, построил вот. Жестокий каприз, но ничего. Рыба никуда не делась.

Дядя даже дно углубил, чтобы входить в воду, не наступая на кораллы.

— Вперед, — сказала она, вручив ему трубку и маску. — Я потом. У меня еще поручение для шофера.

Он открыл дверь, вышел и приблизился к воде. Здесь она прохладнее, чем в строящемся городе короля Абдаллы. За пандусом дно оказалось каменистое и стремительно уходило вниз.

Бредя по воде, Алан приладил маску. Сунулся лицом в воду и тут же увидел, что море чистое и кораллов уйма. В поле зрения затрепетали ярко-оранжевые рыбки. Алан поплыл глубже, над кораллами. Роскошно живые, цветущие, хоть и не сказать, что нетронутые. За несколько минут встретил громадную рыбу-клоуна, что плавала кругами, рыбу-собаку, со своими недорослыми плавниками бултыхавшуюся почти по-собачьи. Косяк хирургов, ржавую рыбу-попугая. Кочевого кораллового групера с вечно недовольной физиономией.

Вынырнул продышаться. Слишком богатое зрелище, слишком разноцветное, формы абсурдны. Глянул на дом, поискал Захру — не увидел. Не желая выдать тревогу, отвернулся, поплыл вдоль донных кораллов, глубже, увидел крупных рыбин, что плавают себе и на отмелях, и на глубине. Впереди внезапный провал. Вода внизу чернильна, дно незримо. Перед маской проплыл силуэт. Яркий, ослепительный, огромный. Алан замолотил ногами, выпрыгнул из воды, поглядел на силуэт сверху.

Силуэт тоже поднялся. Оказалось, Захра.

— Алан!

Сердце у него колотилось.

— Я, конечно, хотела вас напугать, но не настолько же.

Он закашлялся.

— Пожалуйста, простите.

Наконец он снова обрел дар речи:

— Все нормально. Нечего было пугаться.

Поглядел на нее. Увидел ее голову, волосы узлом, оголен подбородок; овал лица нежнее, чем Алан воображал. Мокрая, прекрасная — черные волосы блестят, горят глаза.

Но все остальное скрывала вода.

— Мне надо опять нырять, — сказала она. — Соседи. — Кивнула на дома по берегу. — Но должна предупредить. Я одета как вы. Если кто увидит, решат, что тут два мужика. Две голые спины, мужские плавки. Вы понимаете?

Он решил, что понимает, но не понял. Пока не сунулся маской в воду. Тогда увидел. Захра не надела бюстгальтер. Шорты полосатые, голубые — мужские. Алан чуть не захлебнулся. Господи. Поплыл следом, глядя на ее сильные ноги, на шевеление длинных пальцев, и солнце трогало ее повсюду, и щелкала вспышка.

Она обернулась, широко улыбнулась под маской — мол, что, удивились? Отчасти понимала, как хороша, как он восхищается. И снова отвернулась деловито, указала вниз, на тысячи рыбок и анемонов всевозможных невероятных цветов, и все живое, все рвется вверх.