Голод
Шрифт:
Погодите-ка. Что?..
Я смотрю на всадника широко раскрытыми глазами, и во мне нарастает ужас.
Он качает головой, и улыбка вновь появляется на его лице.
– Вы никогда не были в безопасности. Ни тогда, ни тем более сейчас. Ваши посевы погибнут. Ваши дома будут лежать в руинах. Вы сами и все, что вы когда-то любили, канет в вечность.
Я не чувствую надвигающегося землетрясения. Только что я стояла на твердой земле, а в следующее мгновение она внезапно уходит из-под ног, и меня швыряет
Сквозь крики я слышу какие-то странные стоны, а затем звуки рушащихся домов. Земля продолжает сотрясаться.
Я прикрываю голову руками и сжимаюсь в комок в ожидании, когда все закончится.
Несколько лет назад в нашем городе уже было сильное землетрясение, разрушившее множество зданий и похоронившее десятки людей заживо.
И вот это случилось снова.
Землетрясение продолжается. И все, что я могу сделать, – это сжаться в комок и прикрыть голову. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем дрожь земли наконец стихает.
Я осторожно отнимаю руки от лица. Пыль еще оседает вокруг меня, но, кажется… кажется, Анитаполис разрушен полностью.
Просто… стерт с лица земли.
Иисус, Иосиф и Дева Мария!
Пока я глазею, раздаются новые крики. Я зажмуриваю глаза, пытаясь отгородиться от этих звуков. Потом стихают и они. Я не слышу ничего, кроме собственного прерывистого дыхания.
Наконец, я заставляю себя открыть глаза и просто… охватить разумом творящийся кошмар. Новые странные растения, новые изуродованные тела.
Вот теперь вокруг царит настоящая тишина.
Не знаю, осталась ли тут хоть одна живая душа.
Не считая меня… Меня и всадника.
Несколько долгих минут я не могу говорить. Пытаюсь, но слова не идут на язык.
Я издаю низкий горловой звук, перерастающий в вой.
Услышав это, Голод бросает взгляд в мою сторону. Подходит и протягивает руку.
Я смотрю на него, не подавая руки в ответ.
– Ты говорил, что бояться нечего.
Мой голос звучит глухо.
– Тебе бояться нечего, – поправляет Голод. – Что касается остальных, то на их счет я ничего подобного не обещал.
Я делаю несколько неровных вдохов.
Как я могла позволить ему войти в мой город?
Это я во всем виновата.
– Кто-нибудь остался?..
В живых? Я не могу заставить себя выговорить это.
Но, как выясняется, и не нужно.
– Ты, – говорит Голод и пристально смотрит на меня с безжалостным выражением на лице.
И… и все?
Что же я наделала?
Что. Я. Наделала?!
Я думала, что сострадание – добродетель.
Вечное мое злосчастье опять подкараулило меня.
Всадник кивает в сторону города.
– Иди возьми все, что тебе нужно, и быстро возвращайся. Мне не терпится уйти отсюда.
Уйти? Со мной?
Он что, серьезно?
Я поднимаю на него дикий взгляд.
– О чем ты?
– Собирай свои вещи, – снова говорит он, жестом указывая на то, что осталось от улицы.
Я смотрю туда. Там и собирать-то нечего. Весь мой город лежит в руинах.
Из горла у меня вновь вырывается тихий стон. Моих двоюродных братьев и сестер больше нет на свете. И тети тоже.
Я чувствую, как скатывается по щеке слеза, потом еще одна. Дома меня не ждут ни побои, ни изгнание – не от кого, ведь тети уже нет в живых. От этой мысли у меня внутри что-то надламывается. Она всегда недолюбливала меня, смотрела так, будто видела во мне что-то, чего не видели другие. Что-то плохое. И теперь мне вдруг кажется, что это отвращение было заслуженным.
Мое легкомыслие погубило целый город.
– Я не пойду с тобой, – шепчу я, все еще глядя на руины. Я начинаю осознавать реальность происходящего. Вряд ли мне еще когда-нибудь в жизни так сильно хотелось быть кем угодно, только не собой.
– Пойдешь, конечно, – говорит Голод.
– Ты только что убил… – голос у меня срывается, – всех моих родных.
Он смотрит на меня с любопытством.
– Они должны были спасти меня. И не спасли.
– Они не знали.
По крайней мере, я не знала – и не может же быть, чтобы я единственная в городе не знала.
Неподалеку издает тихое ржание конь Голода. Выходит, эта тварь тоже уцелела под обломками. Держу пари, он такой же говнюк, как и его хозяин.
– Собирай вещи, – повторяет всадник.
– Я не пойду с тобой, – снова говорю я, на этот раз более решительно.
Он вздыхает, явно раздосадованный моим поведением.
– Здесь у тебя ничего не осталось.
Все мое тело сотрясает дрожь. Я зажмуриваю глаза, изо всех сил желая сделать так, чтобы этих нескольких минут не было.
Слышу, как всадник делает шаг ко мне. Распахиваю глаза и отшатываюсь.
– Не подходи.
Он хмурится.
– Ты была добра ко мне, когда я почти забыл, что такое доброта. Я не причиню тебе вреда, цветочек, – говорит он, и его голос звучит мягко. – Но теперь тебе пора собираться. Я и так слишком долго задержался в этих краях.
Снова приходят слезы. Они беззвучно стекают по моим щекам.