Голем
Шрифт:
Я понимал, что он, конечно, был прав: такой день никогда не настанет.
Он вставал перед моим взором со сверкающими глазами, узкими чахоточными плечами и высоким благородным лбом.
Может быть, все пошло бы по-другому, вмешайся вовремя в его погибшую жизнь чья-либо готовая помочь рука.
Я снова перечитал письмо.
В безумии Хароузека была своя система! Да и был ли он вообще сумасшедшим?
Мне стало стыдно, стоило лишь подумать об этом.
Не были ли достаточно красноречивы его намеки? Он такой же человек, как
Всю жизнь замышлявший убийство, не оказался ли он тем не менее правдивее, чем кто-либо из тех, кому нравилось с гордым презрением следовать пошлым заповедям неизвестного мифического пророка?!
Он следовал заповеди, продиктованной ему могучим порывом, даже не думая ни о какой награде в этом мире или жизни потусторонней.
Не было ли содеянное им лишь смиренным исполнением долга в сокровенном смысле слова?
«Малодушный, коварный, кровожадный, чахоточный — противоречивая, преступная натура» — слышатся мне слова приговора, вынесенного толпой, когда со своим жалким фонарем полезет в его душу, чтобы высветить ее, эта брызжущая пеной толпа, которой никогда и ни за что не постигнуть, что ядовитый безвременник осенний в сто раз прекрасней и благородней, чем съедобный лук…
Снова снаружи хрипло звякнул дверной засов, и я услышал, как в камеру завели заключенного.
Я ни разу не оглянулся, поскольку был переполнен впечатлениями от письма Хароузека.
Ни слова об Ангелине, ничего о Гиллеле.
Разумеется, Хароузек писал в большой спешке, это было заметно по его почерку.
Не могли ли мне тайком передать еще одно письмо от него?
Я надеялся на завтрашний день, на общую круговую прогулку во дворе с заключенными. Там было бы легче подсунуть мне незаметно еще что-нибудь кому-то из «Батальона».
— Позвольте, сударь, представиться, — прервал мои размышления негромкий голос. — Лапондер, Амадей Лапондер.
Я обернулся.
Небольшого роста, худой, еще довольно молодой мужчина, изысканно одетый, только без шляпы, как все заключенные, отдал учтивый поклон.
Он был гладко выбрит, точно актер, и его большие светло-зеленые блестящие миндалевидные глаза были устремлены внутрь себя так, что хоть он и смотрел на меня, тем не менее, казалось, меня не видит. У нового сокамерника это было, вероятно, от глубокой рассеянности.
Я пробормотал, поклонившись, свое имя и хотел было отвернуться, однако никак не мог отвести взгляда от мужчины — так непостижимо действовала на меня его улыбка, сходная с улыбкой китайской статуэтки, когда чуть поднятые вверх уголки тонко прочерченных губ постоянно подпирали его щеки.
Он напоминал китайскую статую Будды из розового кварца — прозрачной кожей без единой морщинки, по-девичьи тонким носом и нервным раскрылом ноздрей.
«Амадей Лапондер, Амадей Лапондер», — повторял
А он-то что мог натворить?
Луна
— Вас уже допрашивали? — спросил я некоторое время спустя.
— Только что оттуда. Надо надеяться, я недолго буду вынужден стеснять вас здесь, — приветливо ответил он.
«Бедняга, — подумал я, — он и не подозревает, что предстоит заключенному».
Я решил не спеша подготовить его.
— Постепенно привыкаешь бездействовать, когда минуют первые, самые скверные дни.
Его лицо стало само внимание. Мы помолчали.
— Долго вас допрашивали, господин Лапондер?
Он рассеянно усмехнулся.
— Нет. Меня только спросили, признаю ли я себя виновным, и я подписал протокол.
— Что признаетесь?
— Конечно.
Он говорил так, будто это само собой разумелось.
Я решил, что он не способен совершить ничего дурного, потому что оставался совершенно спокойным. Вероятно, вызов на дуэль или что-то в этом духе.
— К сожалению, я здесь так долго, что мне кажется, будто я уже просидел здесь всю жизнь. — Я невольно вздохнул, и он с сочувствием посмотрел на меня. — Желаю вам особенно не переживать, господин Лапондер. Судя по всему, думаю, вас скоро освободят.
— Бабушка надвое сказала, — невозмутимо ответил он, и в его ответе я услышал скрытый намек.
— Не верите? — улыбнулся я. Он покачал головой. — Как это понять? Неужели вы совершили что-нибудь сверхужасное? Простите, господин Лапондер, я не из любопытства, а лишь из сочувствия к вам.
Он помедлил мгновение, затем ответил, не поведя бровью:
— Умышленное убийство на почве полового извращения.
Меня словно дубиной шарахнуло по затылку.
От ужаса и омерзения я не мог вымолвить ни слова.
Он, казалось, заметил мою реакцию и тактично посмотрел в сторону, но ни малейшей морщинкой на своем механически улыбающемся лице не выдал того, что оскорблен моим внезапно изменившимся отношением к нему.
Мы продолжали молчать и ни разу не взглянули друг на друга.
Едва наступили сумерки и я улегся, он тут же последовал моему примеру, разделся, аккуратно повесил одежду на вбитый в стену гвоздь, растянулся на нарах, и по его спокойному глубокому дыханию чувствовалось, что он сразу же заснул.
Всю ночь я не находил себе покоя.
Постоянное ощущение, что подобное чудовище находится рядом и я должен дышать с ним одним воздухом, было так тревожно и отвратительно, что впечатления дня, письмо Хароузека и все остальное отошли на задний план.
Я улегся лицом к убийце так, чтобы все время держать его в поле зрения; знать, что он у меня за спиной, было невыносимо.
Камера была освещена тусклым сиянием луны, и я видел, что Лапондер лежит неподвижно, словно окаменел.
Его черты приобрели что-то от покойника, а полуоткрытый рот лишь усиливал это впечатление.