Голем
Шрифт:
Значит, там, где находилась буква, в странице вырезано отверстие?
Если это так, тогда на следующей странице «И» должна стоять обратной стороной?
Я перевернул страницу, и моя догадка подтвердилась.
Невольно я прочел и эту, и следующие страницы.
И продолжал читать дальше и дальше.
Книга взывала ко мне, как взывает сон, только яснее и гораздо понятнее и взволновала мою душу, как волнует загадка.
Слова истекали из невидимых уст, оживали и приближались ко мне. Они кружились и вертелись передо мной в разные стороны, словно рабыни в пестрых
Некоторые из тех, кто шествовал, блистая роскошью, словно пава, были одеты в сверкающие одеяния, и поступь их была нетороплива и степенна.
Другие выглядели как королевы, но уже состарившиеся, отжившие свое, с подведенными веками, порочными складками у рта, с морщинами, похороненными под отвратительными румянами.
Я не обращал на них внимания и смотрел на шедших следом за ними. Мой взгляд скользил по бесконечной веренице серых фигур с такими заурядными и маловыразительными лицами, что казалось невозможным, чтобы они оставили след в памяти.
Волоком они притащили за собой женщину, совершенно обнаженную, она была исполинского роста, словно медный колосс.
На миг женщина остановилась передо мной и затем наклонилась ко мне.
Ее ресницы были длиной в мой рост, она безмолвно показывала на пульс своей левой руки.
Он бился с силой, равной землетрясению, и я чувствовал, что это бьется жизнь вселенной.
Вдали буйствовал хоровод корибантов [1] .
Какие-то мужчина и женщина сплелись в объятии. Мне было видно, как они подходят все ближе и как все ближе бушует хоровод.
1
В греческой мифологии — демонические существа, служившие богине материнства и плодородия Кибеле. (Здесь и далее — прим. перев.)
Теперь я вплотную слышал шумные гимны охваченных экстазом фигур, а мои глаза искали сплетенную в объятии пару.
Однако она приняла целокупную форму и сидела — полумужчина-полуженщина, гермафродит, — на перламутровом троне.
Голову гермафродита венчала корона из красного дерева — червь разрушения подточил и прогрыз внутри нее загадочные рунические знаки.
Следом в облаке пыли торопливо семенило стадо небольших слепых агнцев: съедобных тварей гнал во главе своей свиты двуполый великан, чтобы поддерживать жизнь в корибантах.
Порою среди фигур, истекающих из невидимых уст, встречались и такие, что восстали из могил с платками на лице.
И, замирая передо мной, они внезапно срывали свои покровы и голодным хищным взглядом пронзали мою душу. Леденящий ужас сковывал мой мозг, и кровь моя останавливалась подобно потоку, в который с небес низверглись каменные глыбы — внезапно в сердцевину русла.
Женщина пролетала надо мной. Я не видел ее лица, она отвернулась, и на ней был плащ из струящихся слез.
Ряженые плясали, ржали
Только Пьеро в задумчивости оглядывается на меня и возвращается обратно. Садится передо мной и всматривается в мое лицо, как в зеркало.
Он корчит такие странные рожи, вздымает руки и машет ими то медленно, то с бешеной скоростью, что у меня возникает таинственный порыв подражать ему, подмигивать, как он, подергивать плечами и растягивать уголки рта.
В это время его нетерпеливо начинают отталкивать в сторону напирающие сзади фигуры, и каждая из них жаждет предстать передо мной.
Однако все существа преходящи.
Они — скользящие на шелковой нитке перлы, отдельные звуки одной-единственной мелодии, истекающей из невидимых уст.
Это была больше не книга, взывавшая ко мне. Был явлен голос. Голос, требовавший от меня чего-то, чего я не мог понять, сколько бы ни бился. Он изводит меня жгучими непонятными вопросами.
Но голос, произносивший эти зримые слова, угасал, и угасал без отзыва.
У каждого звука, раздающегося в сегодняшнем мире, есть множество эхо, как у каждой вещи есть множество длинных теней и множество куцых. Но у этого голоса больше не было эха — уже давным-давно оно рассеялось и отзвучало.
И я до конца прочел книгу и еще держал ее в руках, когда мне почудилось, будто я ищу нужную мне страницу не в самой книге, а в своей голове!
Все, что вещал мне голос, что я с рождения носил в себе, было только скрыто и забыто и хранилось в тайне от моего сознания до сегодняшнего дня.
Я поднял глаза.
Куда исчез человек, принесший мне книгу?
Ушел?
Заберет ли он книгу, если она закончена? Или я должен вернуть ее ему?
Однако я никак не мог припомнить, сообщил ли он, где живет.
Мне хотелось воскресить в памяти его приход, но это не удавалось.
Во что он был одет? Старый или молодой? И какого цвета у него были волосы и борода?
Ничего, решительно ничего не мог я теперь воспроизвести.
Все портреты, написанные мной с него, неудержимо расплывались, прежде чем я мысленно успевал сопоставить их друг с другом.
Я закрыл глаза и надавил ладонью на веки, чтобы схватить хотя бы самую малую деталь в его облике.
Пустота, пустота.
Я остановился в центре комнаты и взглянул на дверь, как я это сделал раньше, когда он вошел, и начал воображать: вот он обходит угол, вот ступает на кирпичный пол, теперь читает дверную табличку «Атанасиус Пернат», а теперь входит. Напрасный труд.
Мне не удалось восстановить в памяти ни малейшего следа того, как он выглядел внешне.
На столе я видел книгу и мысленно представлял руку, извлекающую книгу из кармана и протягивающую ее мне.
Я даже не мог вспомнить, была ли рука в перчатке или оставалась обнаженной, молодая или морщинистая, украшена кольцами или нет.
И тогда меня вдруг осенила необычная идея.
Как будто она была внушена мне, и я был не в силах сопротивляться ей.
Я надел пальто, водрузил на голову шляпу, вышел в коридор и спустился по лестнице. Затем не спеша стал возвращаться к себе в каморку.