Гольцы
Шрифт:
Да, времена, — насмешливо прищурившись, поддержал его Василев.
Все замолчали. За дверью, в столовой, бренчали рюмки, ножи, пробивался запах какой-то копчености. Федоров вздохнул.
Зной-то, зной, господи, как полыхает! Геенна огненная… Кажись, одну спичку сейчас — и… О господи, господи!..
7
Никита остался в старом доме Василевых один. Все имущество вывезли, и сторожить, кроме голых стен, было нечего. Но воспротивилась Степанида Кузьмовна:
Как это дом без человеческого духа оставить? Чтобы черти вселились? Избави господи! Посторожи, Ники-тушка.
И вовсе
Нет, нет, — артачилась старуха, — все равно, нехорошая это примета, нехорошая. Дом — что скотина, надо из рук в руки передать. Не амбар, слава тебе господи, а жилой дом. А Гурдус хотя и татарин и скуп, мало дает, но все-таки человек же он. Нет, Ваня, уж ты послушай меня.
Иван Максимович согласился, зато Никита с ропотом принял распоряжение остаться в доме.
Боюсь, — откровенно заявил он, — боюсь.
В пустых комнатах страшно гудело эхо. По ночам в углах пищали мыши. Они бегали вдоль стен и грызли половицы. Пахло сыростью и землей.
Будто живьем в могилу закопали, — жаловался он Лакричнику, забегавшему к нему под вечер «на часок». — И глаз не кажут. Клавдею пришлют, поесть принесет — и опять один оставайся. Что я, колодник, каторжник, что ли? Продали бы дом поскорей.
А вы, Никита Антипович, не огорчайтесь, — утешал его Лакричник, — смотрите на жизнь веселее. Больше заботьтесь о своем долголетии — это главное. Все мы смертны: придет наш час, отдадим господу душу, предстанем по заслугам своим — кто в лоно Авраамово, кто в преисподнюю. Я же рассуждаю так: блажен умирающий отроком, чиста его душа безгрешная. Хорошо умереть и в преклонных годах, предварительно укротив душу на закате дней своих, отряхнув прочь нечистые помыслы. Наши же с вами годы, Никита Антипович, и в особенности мои, самые для смерти неудобные. Кипят страсти, земные желания, довлеет плоть над душой. Нет, Никита Антипович, нам еще надо жить и здравствовать, не впадать в уныние. Если разрешите, Никита Антипович, я вам предложу, — и доставал из кармана бутылку, — утешительное средство. Вино хлебное, простое, но на зубровке настоянное. Зубровку своими руками собирал. Обратите внимание на запах, Никита Антипович. Не запах, а благоухание… Я наливаю, Никита Антипович, вам первому сего сладчайшего нектара, сего сладчайшего яда…
Никита бережно принимал от Лакричника кружку, нюхал, закрывал глаза и, причмокивая, пил маленькими глотками.
Хороший вы человек, Геннадий Петрович, — говорил Никита, вытирая рот. — Со стариком бестолковым будто с другом своим разговариваете.
Вы для меня друг и есть, Никита Антипович. Я вас глубоко уважаю, невзирая на разность в образовании. Причиной тому ваш проникновенный ум. Знаю, что слова мои не проходят мимо вашего внимания и от бесед со мной вы сами духовно расцветаете. По лицу замечаю.
Никита смущенно улыбался.
Он всегда не перебивая слушал Лакричника. Видимо это больше всего и нравилось в Никите фельдшеру. Мало кто мог терпеть его разглагольствования.
Мельчает нынче народ, Никита Антипович, — вздыхал Лакричник, — оскудевает умом, сердцем и размахом души своей. Помню детство и отрочество свое веселое, превосходную жизнь достойного родителя моего, находившегося советчиком, а также и чрезвычайным доверенным по самым интимнейшим — хе-хе! — делам у незабываемого Даниила Фотиевпча Елисеева. Если бы вы знали, Никита Антипович, владельца всех приисков
Иван Максимович с каждым по пятачку торгуется, — несмело поддержал Лакричника Никита, — изо всякого… прости господи, выгоду себе делает.
А незабвенный Даниил Фотиевич! — восклицал Лакричник, блаженно прищуриваясь. — Из рублевых бумажек костерок складывали и на сем теплейшем огне яичницу себе на завтрак поджаривали, или в праздни] непьющих гостей в ванне с шампанским купали, — или ж; вых гусей ощипывали и…
Никита морщился, тряс головой.
Жестокости это, Геннадий Петрович.
Тогда, Никита Антипович, разрешите вам представить из другой коллекции: раздевали девицу…
Не надо, Геннадий Петрович, — отворачиваясь, умолял Никита, — вовсе грешные эти мысли.
В ранней юности отдан был я достойным моим родителем в духовную семинарию, чтобы стать священнослужителем, искупить грехи, коим мне приходилось быть свидетелем и частично — хе-хе-хе! — участником. Но. строгость постов меня остановила. Люблю скоромное. Покинул я семинарию, ощутив в себе потребность врачевания. И вот я ныне исцеляю не души, а тела человеческие… Я еще прошу вас, Никита Антипович, выпить, чтобы крепла наша дружба.
И дружба действительно росла, становилась все теснее, и наконец настал день, когда Лакричник великодушно согласился даже остаться переночевать вместе с Никитой. Это был тот самый день, в который Иван Максимович имел беседу с Барановым и Федоровым.
_ у меня способности огромные, Никита Антппо-впч _ рассказывал Лакричник Никите, — и наука легко мне дается, хотя бы, к примеру, латынь. Сто двадцать поговорок и речений мною заучено наизусть, не зная в целом сего великолепнейшего языка древности. И речь имею чистую, гладкую. Все данные для того, чтобы преуспевать. Отчего же я и до сих пор нахожусь в звании фельдшера уездной больницы? Причины внешнего порядка вам хорошо известны, Никита Антипович. Но дело не в них. Дело в другом. Тайные пружины моего уничижения я вам сейчас открою, Никита Антипович.
Никита сидел под навесом на суковатом лиственничном обрубке' и заделывал на волосяной леске крючки. Сегодня в ночь они с Лакричником собирались ловить налимов. Затягивая на лесках тугие узелки, Никита внимательно слушал Лакричника.
Тайные пружины таковы, Никита Антипович, — продолжал Лакричник, несколько снижая голос, — что знания мои выше, чем у врача Алексея Антоновича. Отсюда возникают у него опасения за собственное благополучие. Видимо, думает он, что, говоря аллегорически, собираюсь я построить мост к своему счастью на его костях. Этого не будет, я благороден и понимаю, что чувства строгой морали должны быть выше всяких темных интриг. Но, к великому сожалению, Никита Антипович, большинство людей ради выгод своих способны утопить ближнего в ложке воды. К числу таких безжалостных эгоистов, что значит себялюбцев, Никита Антипович, принадлежит и Алексей Антонович. Это он всечасно и зло-мысленно чинит мне препятствия на пути преуспевания, объявляет мне незаслуженные выговора и жаждет моего увольнения, это он толкает меня к бесплодной, нетрезвой жизни, закрывает возможность проявить мои дарования… И вот я погибаю, как Сократ, выпивший чашу цикуты. — Нацедив в кружку порцию водки, Лакричник выпил ее одним духом.