Гоголиада

Веселов Максим

Гоголиада кричит дворнику, почти истерично, почти зло:

– Тебе-то это зачем?!! Ты ведь даже читать не умеешь!!!

Белый Дворник не обращает внимания на крик, не слышит, сейчас у него нет слуха, нет осязания, есть только понимание катастрофы.

Белая телогрейка на нём идёт бурыми пятнами, в нескольких местах уже дымится, руки черны и обуглены. Опалено лицо, брови, ресницы, чуб. Он выхватывает и выхватывает у огня листы и вдруг… …когда уже показалось, что все листы Завещания он спас, а те, что не спас, смешались зола к золе… что-то вспыхнуло в глубине камина. Так память озаряет

нам давно забытое, но важное. Дворник зажмурился и последний раз полез в камин, разгребая руками пылающие угли, ощупывая средь них ещё оставшиеся листы и вдруг… …он нащупал в горящих углях человеческую руку. Живую руку, которая хватается пальцами за пальцы Дворника, она трясётся, как горящая живая человеческая рука!

Боже, да что я несу! Это и есть – горящая человеческая рука!

Дворник схватил руку, и что есть силы, рванул её на себя.

Вместе с клубами дыма и копоти, Белый Дворник вырвал из огня Сожжённый Дневник.

Оглушительный визг трёх женщин распугивает вакханалию Теней.

Сожжённый Дневник трепещет от боли на полу и только корчится всем телом. Это ожоги, он не в состоянии делать что-то ещё. Он не произносит ни звука, а рот его разевается в ужасном вопле. Все три дамы хватают его и несут, волокут на диван.

Белый Дворник застыл в изумлении. Девушки укладывают обожжённого на диван, голова на коленях у Гоголиады, сами обдувают его, боясь прикоснуться к обожжённому телу, стараясь просто дыханием сбить жар, тление и дым.

В пустынных сводах дома раздаётся только безумное причитание Гоголиады:

– Жив! Ты жив, мой миленький, ты живой, прости свою мамочку, прости, я не хотела, родной ты мой, ненаглядный, живой, живой, драгоценность моя, мамочка больше не обидит тебя, мама спасёт тебя, спасёт, золотко ты моё… вот радость-то… вот горе-то…

Но это только слова, на самом деле никто не знает, что надо сделать, чтоб давным-давно Сожжённый Дневник не умер и теперь.

Спохватился один Белый Дворник, мысли его замелькали калейдоскопом, как-как-как (?!!), он вскочил, побежал к столу, вынул из него чистые листки, перо, чернильницу и показывает дамам, мол, скорее, Гоголиаде надо писать, чтобы спасти пострадавшего! Его понимает Пика, она садится на место Гоголиады, тогда Лили ведёт, толкает писательницу к Белому Дворнику. Тот, не найдя стул, сам присел на одно колено, подставив согнутое колено Гоголиаде. Она садится, очень быстро пишет, передаёт исписанные листы Белому Дворнику, он – Лили, она бежит к Пике, Пика "приклеивает" новые листы к обожжённым местам на теле Сожжённого Дневника, разглаживает их, дует. В этом бешеном ритме проходит некоторое время и…

Сожжённый Дневник – умирает.

Пика остаётся с листком в руке, она не принимает от Лили новый. Больше незачем.

Лили с листом в руке замирает.

Её детское лицо вытягивается, по щекам текут капли, размазывая краску и копоть.

Белый Дворник поворачивается к Лили, чтобы передать новый лист… всё понимает.

Гоголиада протягивает Белому Дворнику новый лист, его не берут и… она догадывается, что не успела.

На этом свете бывает так, когда – поздно.

Писательница встаёт, направляется к Сожжённому Дневнику.

Пика уже встала, положила

ему голову ровно и сложила его руки на груди.

Гоголиада присела возле Сожжённого Дневника. И это – она. Каждый обугленный листочек – она, каждая строчка написана её почерком и о ней самой. Впервые смерть, собственная её смерть стала так ощутима, что смерть – видно, ещё при жизни. И ведь в таком виде уходят отсюда почти все…

Что-то жжёт ей колени… она догадывается, что это – разбросанные Графом монеты.

Гоголиада собирает горсть монет, показывает их Белому Дворнику, глазами говоря:

"Ведь это… что же…", несёт монеты к Белому Дворнику, они просыпаются из ладоней. Звон стоит в зале, золотой звон. Он увидел, что глаза её подёрнулись мглой, она вот-вот упадёт. Когда Гоголиада подошла к Белому Дворнику, руки её безвольно падают, она и сама ровно падает, упираясь головой в плечо Белому Дворнику. Бездыханна. Всё.

И снова тишина наступила на дом Гоголиады.

И только ветер, свободно врываясь в разгромленные окна, носится по пустынным комнатам. Он, ветер, хозяин пустынь и немой свидетель причин пустынь.

Белый Дворник беспомощно обвёл взглядом залу. Кругом погром и запустение. Весь дом в обожжённых листах, и девушки странно смотрят из-за колонн. Их взгляд уже наполовину стеклянный и почти не живой. На ранее красивых лицах застывают предсмертные маски. Дворник хотел крикнуть, но не смог, хотел позвать на помощь, но – некого. Нет никого боле в этом пустынном доме.

И тут внизу хлопнула дверь, и вверх по лестнице засеменили хромающей поступью.

Появился Граф, он так хочет замять конфуз, что… да нет, он сразу и забыл, что хотел сказать, какую речь готовил к своему второму пришествию в этот дом. Граф видит Гоголиаду, застывшей в странной, неестественно-неживой позе. Дворник не смеет шелохнуться и поэтому Гоголиада так и полустоит, упершись головой в его плечо.

Граф сразу всё понял, но на всякий случай, подойдя к Белому Дворнику, пощупал у писательницы пульс на сонной артерии.

– Отмучилась… – грустно произнёс Граф.

Он поднимает Гоголиаду с плеча дворника и ставит ровно, повернув её лицом, закрывает ей глаза, складывает ей руки на груди, потом закатывает рукава своего смокинга, перекрещивает руки и подаёт их Белому Дворнику. Тот не сразу, но понял, делает то же самое, и они успевают сжать ладони друг друга в тот момент, когда Гоголиада так же ровно падает на их скреплённые руки. Они, делая полукруг, дабы не задеть колонны, выносят Гоголиаду вперёд ногами и… вниз лицом.

Когда процессия проходит мимо Лили и Пики, каждая начинает биться в судорогах и застывает навеки, умирая вслед за хозяйкой. Всё. В зале остаются только окаменевшие девушки и мёртвый Сожжённый Дневник.

Вечность пришла в дом Гоголиады.

Холодно.

Глава Последняя, короткая.

"Равноденствие"

Возвращается Белый Дворник.

Он в растерянности.

Что это было? Почему здесь всегда так, как быть не должно? Что это за свет такой, в котором постоянно – полнейший мрак…