Годы решений
Шрифт:
Последнее, решающее следствие этого безумия привилегированных заработков быстро проявляется после 1910 года: усиливающееся запустение крестьянских земель приводило все большие массы людей в городскую сферу «panem et circenses», что представляло соблазн для промышленности все значительней расширять заводы – о сбыте пока еще никто не беспокоился. С 1900 по 1914 год в Соединенные Штаты переселилось пятнадцать миллионов сельских жителей из Южной и Восточной Европы, в то время как сельское население в самой Америке уже начало сокращаться [241]. В Северной Европе происходила миграция населения не меньших масштабов. В шахтерской области Брие в 1914 году работало больше поляков и итальянцев, чем французов. И тогда волею судьбы был положен конец этому развитию, причем беда пришла с той стороны, с которой вожди классовой борьбы ее никогда не ждали.
Промышленное хозяйство «белых» стран Севера как совершенное творение буржуазии вызывало у Маркса восхищение и ненависть одновременно. Он всегда смотрел только на ее родину – Англию, Францию и Германию, - и для его последователей этот провинциальный горизонт оставался предпосылкой всех тактических решений. Но мир был шире, он был чем-то большим и чем-то
Заработки цветных являются величиной другого порядка и другого происхождения, чем у белых. Они диктовались сверху, а не требовались снизу, и поддерживались на низком уровне, при необходимости даже с помощью оружия. Это называлось не реакцией или лишением пролетариата прав, а колониальной политикой и, по крайней мере, английский рабочий, приученный мыслить империалистически, был с этим полностью согласен. Своим требованием выплаты рабочим «всей стоимости прибыли» в качестве заработной платы Маркс попытался утаить тот факт, который при большей честности он должен был заметить и учесть, а именно, что в доходе промышленного Севера скрыта стоимость тропического сырья — хлопка, резины, металлов, а в ней — низкая заработная плата цветных рабочих. Завышение оплаты труда белых основывалось также и на занижении оплаты труда цветных [242].
Уже давно и без всякого принуждения по всей Земле распространился метод использования заниженных цен, провозглашенный Советской Россией в борьбе с экономикой «белых» с целью подрыва ее жизнеспособности, то есть установление для собственных рабочих уровня жизни и продолжительности рабочего времени на уровне 1840 года. При необходимости, посредством голодной смерти или как в 1923 году в Москве — артиллерии [243]. Его разрушительная сила была направлена не столько против промышленности, сколько против самого существования белых рабочих. Или Советы не поняли этого из-за собственной доктринерской слепоты, или так проявилась воля к уничтожению, поднявшаяся из глубин азиатского расового сознания, с его стремлением поглотить народы европейской культуры.
В южно-африканских рудниках белые и негры работают бок о бок, белый — по восемь часов и за два шиллинга в час, а негр — по двенадцать часов и за один шиллинг в день. Такое гротескное положение поддерживается белыми профсоюзами, которые запрещают цветным создавать организации и путем политического давления на партии препятствуют тому, чтобы все белые рабочие до единого были выброшены на улицу, хотя это было бы в данной ситуации естественным. Но это только один пример общего соотношения между трудом белых и цветных в мире. Японская промышленность с ее низкими заработными платами теснит белых конкурентов повсюду в Южной и Восточной Азии и уже заявляет о себе на европейском и американском рынках [244]. Изделия индийской ткацкой промышленности появились и Лондоне. А между тем происходит нечто ужасное. Еще около 1880 года угольные месторождения разрабатывались только в Северной Европе и Северной Америке. Сейчас они известны и разрабатываются во всех частях света. Угольная монополия белых рабочих закончилась.
Кроме того, промышленность значительно освободилась от зависимости от угля за счет гидроэлектростанций, нефти и линий электропередачи. Она может перемещаться и делает это, причем всегда из районов диктатуры белых профсоюзов в страны с низкой заработной платой. Распыление европейской промышленности идет полным ходом с 1900 года. Индийские прядильные фабрики были основаны как филиалы английских фабрик, чтобы «быть ближе к потребителю». Вначале так и было задумано, но привилегированные заработки Западной Европы произвели совершенно иное воздействие. В Соединенных Штатах промышленность все больше и больше перемещается из Чикаго и Нью-Йорка в негритянские районы Юга и вряд ли остановится на границе с Мексикой. Промышленные районы растут в Китае, на Яве, в Южной Африке и Южной Америке. Бегство высокоразвитых производств к цветным продолжается, и привилегированная заработная плата белых становится теорией, ибо предлагаемый за нее труд больше никому не нужен.
Глава 17
Уже около 1900 года опасность была чудовищной. Здание «белой» промышленности было уже подорвано. Ему грозило обрушение при первом же всемирно-историческом потрясении – из-за давления политической заработной платы, сокращения продолжительности труда, насыщения всех чужих рынков сбыта, возникновения новых промышленных районов, независимых от белых рабочих партий. Только невероятное мирное состояние, после 1870 года распространившееся по всему «белому» миру из-за страха политиков перед непредсказуемыми решениями, поддерживало всеобщее заблуждение относительно быстро надвигающейся катастрофы. Мрачные предзнаменования не замечались и игнорировались. Роковой, пошлый, почти преступный оптимизм — вера в бесконечный прогресс, выраженный в цифрах, — охватил рабочих вождей и хозяйственных руководителей, не говоря уже о политиках. Он поддерживался болезненным раздуванием фиктивного финансового капитала, рассматривавшегося всем миром в качестве реальной собственности и реальных, неуничтожимых денежных ценностей. Но уже около 1910 года раздались отдельные голоса, напомнившие о том, что мир насыщен изделиями промышленности, включая крупное индустриализированное сельское хозяйство.
Здесь и там возникали предложения о добровольном ограничении производства. Но эти голоса не были услышаны. Никто не верил в серьезность угрозы. Никто не хотел в нее верить. Кроме того, это было неверно обосновано ограниченными экономическими экспертами, рассматривавшими экономику
Затем пришла большая война, а вместе с ней и экономический крах белого мира, случившийся не из-за нее, а естественным образом. Он бы произошел и так, но медленнее, в менее ужасающих формах. Однако эта война с самого начала велась Англией, родиной практического рабочего социализма, против Германии, самой молодой державы, наиболее быстро развивающейся хозяйственной единицы с превосходящими формами, для того, чтобы экономически уничтожить противника и навсегда устранить в качестве конкурента на мировом рынке. Чем больше в хаосе событий исчезало государственное мышление, чем сильнее господствовали военные и грубые экономические тенденции, тем отчетливее проявлялась мрачная надежда на то, что на руинах сначала Германии, затем России, а позднее и отдельных стран Антанты можно сохранить свои промышленные и финансовые позиции, и благодаря этому — своего рабочего. Но вовсе не это было подлинным началом последующей катастрофы. Она произошла потому, что с 1916 года во всех белых странах независимо от того, участвовали они в войне или нет, рабочая диктатура взяла верх над государственным руководством, явно или тайно, в самых различных формах и степенях, но с одной и той же революционной направленностью. Она свергала или контролировала все правительства. Она вела подрывную работу во всех армиях и флотах. Ее — по праву — боялись больше, чем самой войны. После завершения войны она довела оплату простого массового труда до гротескного размера и одновременно добилась восьмичасового рабочего дня. После возвращения рабочих с войны повсюду, несмотря на огромные потери, возникла известная нехватка жилья, так как победоносный пролетариат теперь стремился жить подобно буржуазии и добился этого. Это стало печальным символом краха всех старых сил сословия и иерархии. В этом смысле всеобщая инфляция государственных финансов и промышленных кредитов была понята правильно: как одна из наиболее действенных форм большевизма, призванная лишить высшие слои общества собственности, разорить и пролетаризировать их, и тем самым исключить из руководства политикой. С этого времени в мире господствует низменное недальновидное мышление пошлого человека, который вдруг стал таким могущественным. Это была победа! Уничтожение осуществлено, будущее почти безнадежно, но месть обществу свершилась. Между тем, вещи предстали в истинном свете. Не знающая сострадания логика истории мстит мстителям — низменному мышлению, завистникам, мечтателям и фантазерам, которые были слепы к великим и жестоким фактам действительности.
Несмотря на большие потери в войне, сегодня без работы остались тридцать миллионов рабочих, не считая миллионов тех, кто занят лишь частично. Это не следствие войны, ибо половина из них живет в странах, которые не участвовали в войне. Это не следствие военных долгов или неудачных манипуляций с денежной единицей, как показывают другие страны. Безработица везде точно соотносится с размерами политической заработной платы. В любой стране она соответствует числу белых промышленных рабочих. В США это главным образом англо-американцы, затем идут переселенцы из Восточной и Южной Европы, и в самом конце находятся негры, в чьем труде не нуждается никто. Точно так же обстоят дела в Латинской Америке и Южной Африке. Во Франции цифра ниже, прежде всего, потому, что социалистические депутаты понимают разницу между теорией и практикой и как можно скорее продаются правящей финансовой олигархии вместо того, чтобы выдавливать зарплату для своих избирателей. Но в России, Японии, Китае и Индии не существует недостатка в труде, потому что нет привилегированных заработков. Промышленность убегает к цветным, а в белых странах окупаются лишь изобретения и методы, сокращающие использование ручного труда, поскольку они сдерживают давление заработной платы. В течение десятилетий рост производства при том же числе рабочих осуществлялся путем технических усовершенствований, которые были последним средством выдержать это давление. Сейчас это давление стало невыносимым, так как нет сбыта. Когда-то заработная плата в Бирмингеме, Эссене и Питтсбурге была масштабом для всего мира; сегодня таким стандартом являются заработки цветных рабочих на Яве, в Родезии и Перу. К этому добавляется уравнивание высшего общества белых народов с его наследственным богатством, медленно выработанным вкусом, потребностью в настоящей роскоши, создающей пример для подражания. Большевизм продиктованных завистью налогов на наследство и доходы — в Англии он наступил уже перед войной, — и инфляция, уничтожившая целые состояния, сделали свое дело. Но эта подлинная роскошь создала и поддерживала качественный труд, способствовала возникновению и процветанию целых отраслей производства качественных товаров. Она соблазняла и научала средние слои самим иметь более тонкие запросы. Чем значительней эта роскошь, тем сильнее процветает экономика. Это понимал Наполеон, который не связывался с народнохозяйственными теориями и поэтому лучше понимал экономическую жизнь: своим двором он оживил уничтоженное якобинцами хозяйство, потому что вновь возникло высшее общество, правда, по английскому образцу, так как общество ancien r'egime было истреблено, разорено, а его остатки поблекли и захирели. Если богатство, накапливаемое ведущими слоями, подвергается уничтожению со стороны черни, если оно становится подозрительным, презираемым и опасным для владельцев, тогда исчезает нордическая воля к приобретению собственности, к власти через собственность. Экономическое, а с ним и духовное честолюбие отмирает. Уже не имеет смысла соревноваться. Сидят по углам, отказывают себе во всем и экономят. И при такой «экономии», которая всегда означает экономию на труде других, с необходимостью разрушается высокоразвитая экономика. Все это действует одновременно. Простой труд белых стал бессмысленным, массы рабочих северных угольных месторождений стали безработными. Это было первым большим поражением белых народов перед массой цветных народов, к которым относятся русские, южные испанцы и южные итальянцы, исламские народы, негры в английской и индейцы в испанской Америке. Это было первым серьезным предупреждением о том, что вследствие классовой борьбы мировое господство белых может в собственном тылу уступить место господству цветных.