Годы испытаний. Честь. Прорыв
Шрифт:
Но Аржанцевой не было. Русачев стоял, тревожно всматриваясь в затемненный зал. Вдруг он увидел, как по проходу пробирается жена Канашова. «Неужели выступит? Эта разделает меня под орех!» Но она подошла и положила записку на стол президиума. Аржанцева писала: «Прошу извинить, но выступить не могу… У меня заболел ребенок». Коврыгин дважды прочитал записку и изменился в лице. «Вот черт, как обвела ловко!» Он тут же поднялся и попросил слова у Русачева.
– Я думаю, товарищи женщины, не надо доводить дела до неприятностей.
Шум негодующих голосов пронесся по залу:
– Нет!
– Не можем мы туда-сюда ездить!
– Да что это за издевательство? Детей бы пожалели!
И тут начались выступления. Из зала вышла пожилая, седая женщина и уверенно прошла на трибуну.
– Может быть, вам еще неизвестно, товарищ представитель округа, где мы жили. Пойдите поглядите, раз в гости приехали.
Внимание всех было приковано к этой женщине.
– Мы тут в сыром бараке жили, – говорила она. – Но так больше жить не можем!
Из зала донесся возбужденный голос:
– Они бы еще для нас, как для солдат, койки поставили в три яруса.
Представитель округа поднялся и бросил в темный зал:
– Трудно, знаем, что трудно… Вы правы, товарищи женщины, но общежитие прививает людям чувство коллективизма, сплоченности, взаимной выручки. А она вам нужна не меньше, чем вашим мужьям.
Седая женщина, стоявшая на трибуне, прервала его:
– Попробуйте сами так пожить, товарищ полковой комиссар, хоть один денек… На двадцать семей в бараке три крана в общем умывальнике и один туалет.
Дружный смех потряс зал. И даже в президиуме не удержались от улыбки.
– Да, но как вы, сознательные женщины, могли решиться на такое преступление? Вы же подводите своих мужей!
Женщина медленно сошла с трибуны и кивнула головой в зал:
– А вы их спросите, товарищ полковой комиссар. Они вам ответят.
Сказав так, она ушла и словно растаяла в полутемном зале.
– Разрешите мне слово, – поднялся высокий пожилой старший политрук.
– Пожалуйста, – сказал председатель собрания.
– Кто это? – спросил представитель у Коврыгина.
– Парторг полка Ларионов.
– То, что мы здесь встретились, товарищи, по волнующему нас вопросу, это хорошо. Хорошо, что некоторые женщины рассказали, как обстоит дело у нас с жильем, но, мне кажется, к решению этого дела мы подошли не с того конца…
В президиуме недоуменно переглянулись, зашептались, в зале началось оживление. А он продолжал:
– Восточная мудрость гласит: «Сколько бы ты раз ни повторял слово «рахат-лукум», от этого во рту слаще не станет». Больше двух домов, что имеется, пока не будет…
Из зала донеслись голоса:
– Хорошо тебе агитировать, на троих выделили две комнаты…
– Да он от
– Чего человека зря корить?
Председатель долго призывал к порядку.
– Предлагаю создать комиссию из представителей округа, жен командиров и политработников, – продолжал Ларионов. – Поручить от имени нашего собрания проверить на местах правильность заселения квартир.
– Правильно! Правильно!.. – донеслись голоса женщин.
– Ларионова председателем! Ларионова!..
– Но главное, что необходимо решить, на мой взгляд, – это вопрос о детских яслях и детском саде. Иначе мы наших боевых подруг превратим в кухарок.
– Товарищи! – встал Русачев. – Мы отклонились от главного вопроса.
Но голос его потонул в шуме:
– Пусть говорит! Чего вы мешаете? Дайте сказать человеку!
– Я предлагаю весь нижний этаж одного из домов, куда намечают переселить продовольственный и промтоварный магазины с пошивочной мастерской, отдать под ясли и детсад.
В зале одобрительно захлопали в ладоши.
– И поддерживаю женщин: надо строить обязательно школу. Она не только для наших детей, но и для жен, бойцов и сержантов необходима.
Под шумные голоса и аплодисменты Ларионов сошел с трибуны.
Председатель долго успокаивал взбудораженную аудиторию, но люди не успокаивались. Парторг высказал их сокровенные думы и чаяния.
– Товарищи! – сказал Русачев. – Предложения, о которых говорил Ларионов, я поддерживаю. Да и командующий, надеюсь, нас поддержит в этом, но ведь нам надо решить сейчас вопрос о самовольном заселении. Ведь людей к нам для этого прислали. Вам же докладчик разъяснил, что такое самовольство граничит с преступлением…
И в это время к трибуне подошла Марина Саввишна.
Русачев, увидев жену, побледнел. Шепнув что-то на ухо расстроенному Коврыгину, он демонстративно вышел из-за стола президиума. Марина Саввишна стояла, всматриваясь в зал, будто не замечала всего этого.
– Вот вы, товарищ полковой комиссар, спрашиваете у нас, как мы решились на такой преступный шаг. А вы спросили бы, есть ли среди нас люди, которых мы бы обидели при распределении?
Зал единодушно ответил:
– Нет, нет!..
– И все же это противозаконно, – не уступал полковой комиссар.
– А вы покажите нам закон, где говорилось бы, что нам с детьми полагается ютиться в сырых комнатах…
Из зала донеслись голоса:
– Судить за такое надо…
Представитель округа с тревогой глядел на разбушевавшихся женщин. Он чувствовал теперь: их не переубедить. Хотелось одного: поскорее остаться одному и разобраться во всем как следует. Он встал, поднял руку. Голоса немного стихли.
– Я доложу командованию в округе ваше мнение, товарищи женщины. Там разберутся… Может быть, у вас еще имеются какие-нибудь пожелания? Говорите, а мы доложим командующему.