Год сыча
Шрифт:
В общем, шансов у меня, если честно, – фифти на фифти. Не исключено, что бездыханное тело Леточки покоится среди водорослей и рыбешек на дне пруда или валяется, как старый хлам, в заброшенном сарае. Так что дергаться мне не следует. Буду выполнять обычные заказы, не слишком прибыльные, зато верные. А между делом искать девушку. Отыщу – мое счастье, нет – сильно переживать не стану. Действовать буду без спешки. И надеяться на великий русский авось.
22 апреля. Воскресенье. Стою перед дверью Анны.
– Радость моя, прости, я, наверное, грубая скотина, но я так хочу тебя!
Оказавшись в спальне, задергиваем шторы, наскоро раздевшись, падаем на кровать, ненасытно ласкаемся и соединяемся в бешено движущееся единое целое… Анна стонет, потом, не открывая глаз, смеется. У нее потрясающий горловой смех, воркующий и страстный… В меня входит покой. Такое чудесное расслабление, какое бывает, когда заплывешь подальше и лежишь на спине, покачиваясь на теплых волнах.
– Даже странно, что сейчас апрель, – запрокинув голову, тихо говорит Анна. – Кажется, наступило лето. Это какое-то безумие, милый. Господи, что же с нами будет в июне! Стыдно признаться, прежде я ничего подобного не испытывала. Даже думала, что фригидна.
– Просто мы подходим друг другу, как ключик и замочек. Поверь, я не пошлю, это от радости хочется нести всякую ерунду.
– Хочется – неси.
– Знаешь, если совсем откровенно, и у меня ничего такого не было. Вот честное-пречестное! Ты – Женщина с большой буквы. В сравнении с тобой я всего лишь никудышный мужичонка.
– Ты – мой единственный Мужчина. Если я и стала истинной женщиной, то только благодаря тебе.
– Эх, – вздыхаю я с сожалением, – почему мы не встретились раньше? Столько мгновений блаженства потеряны навсегда!
– Не печалься, – утешает меня Анна, ее божественное контральто звучит многообещающе. – Судя по твоему боевому настрою, мы быстро наверстаем упущенное…
Эти слова тотчас подталкивают меня к решительным действиям. Жадно, неутолимо целую ее шею, грудь, живот, встречаю губами мягкие, влажные полуоткрытые губы… потом наступает момент фантастического растворения в прекрасном женском теле, яростного заплыва в солнечной воде, упругими податливыми волнами отвечающей на каждое мое движение… И снова я слышу стон и счастливый смех… Благодарно глажу Мою Женщину, лежащую на спине с сомкнутыми веками, легонько, осторожно прикасаюсь к ней губами…
Анна кладет курчавую голову на мое плечо, жестковатыми волосами чуть щекоча щеку.
– У тебя отличная квартира, – говорю я, пытаясь хоть как-то высказать разрывающую сердце нежность. – Чувствуется, что хозяйка архитектор. Ты, наверное, классный профи.
– Увы – рядовой сотрудник проектной мастерской.
– Не буду спорить. Зато твои картины выше всяких похвал. Может, ты великая художница?
– А ты великий льстец и хитрушка.
– Ладно, признаюсь, некоторые картинки мне не совсем приглянулись. Но портреты девушки потрясающие. Особенно тот,
– Нет, – коротко и резко отвечает Анна.
– Младшая сестренка?
– Оставим этот разговор. – Лицо Анны неуловимо меняется, становится отчужденным и немолодым.
Прекращаю расспросы.
Когда минут через сорок, одевшись, вываливаюсь в прихожую, невольно оглядываюсь назад. Прекрасная незнакомка, даже не девушка, девочка еще совсем, страшно похожая на Анну, смотрит на меня смятенно и печально.
Вторник, 24 апреля щедр на общение с новыми персонажами.
Первым делом встречаюсь с приятелем Леточки. Происходит событие в музыкальном училище, где этот парень преподает сольфеджио.
Серьезные музыканты вызывают у меня уважение. Может, потому что еще в детстве по моему уху церемониальным маршем прошли целые дивизии медведей, и каждый наступил своей грязной когтистой лапой. И все же иной раз музыка так зацепит сердце – хоть караул кричи, до того сладко и больно.
В полутемном казенном вестибюле тихо. Переговариваются вахтерша и гардеробщица. Ощущение такое, будто здесь не храм искусства, а вокзал, и вот-вот объявят прибытие очередной электрички.
Пацан появляется вместе с ватагой студентов, отличаясь от них разве что бородой, и первый протягивает руку:
– Григорий.
– Королек, – представляюсь я.
– Тогда я – Гоша, – он лыбится, демонстрируя длинные желтоватые зубы. – Выйдем, поговорим?
Я люблю переход из темноты в свет, особенно весной. Вот и сейчас, очутившись на улице, счастливо балдею от обилия солнца.
– В последние полгода с ней действительно что-то стало происходить, – отвечает Гоша на мой вопрос о Леточке. – Это я понимаю уже сейчас, задним числом. А месяца три назад внезапно заявила, что между нами все кончено.
– Объяснила причину?
– В том-то и штука, что нет. Впрочем, я и допытываться не стал. Испепеляющей страсти мы не испытывали. Так, дружба с примесью эротики. Поболтаешь, покуришь, немножко секса… В сущности, разговоров было куда больше, чем интима.
– А как насчет травки?
– И это бывало. В компании. Соберемся, спорим о мировых проблемах. Дымим, конечно, как паровозы. Ну и вкусишь запретного плода, раздавишь косячок. Мы – люди творческие, нам необходим драйв.
– Наркотиками посерьезнее не баловались?
– Исключено!
– А не могла Виолетта уколоться и забыться где-нибудь на стороне?
– Лета – человек взрослый и поступала так, как считала нужным.
Ага, настолько взрослый, что накарябала безумную записку и свалила из родного дома в неизвестном направлении. Интересно, чем такая умудренность отличается от младенческой безмозглости?
Немного еще потрепавшись, прощаемся. Гоша стискивает мою руку и даже слегка встряхивает. Занятный тип. Притворился бы хоть, что опечален, ведь не чужой была ему сгинувшая скрипачка. Счастливчик. Таким живется легко.