Год охотника
Шрифт:
Охотник нахмурился.
– Что там у них?..
– кивнул он на дверь.
– Спальня, вроде, - ответил Бурханкин одними губами.
Неизвестно, умел ли глуховатый Франц читать по губам, только переспрашивать он не стал, вынул из кармана шарфик, найденный Фомкой, осторожно обернул дверную ручку. Нажал. В нос ударил тошнотворный запах...
Спальня-опочивальня...
Бурханкин мало что разглядел из-за спины Франца, зато по поведению Фомки даже раньше догадался.
Стая мух-стервятников бросилась врассыпную при их появлении. На сбитом шелковом покрывале, между вышитых гладью драконов, среди подушек с бахромой,
Смерть - зрелище неприглядное...
Игорь Максимильянович резко захлопнул дверь, будто оно ему что-то напомнило.
– Пришла беда - отворяй ворота! Посмотришь, что с ним случилось? попросил он.
Бурханкин кивнул, глубоко вдохнул снаружи, зажал нос и рот ладонью и бросился в комнату, как в омут... Через минуту-другую вылетел пробкой. Еле отдышался! Глаза его слезились от смрада (а возможно, от жалости к псу).
Проморгался, утёрся тыльной стороной кисти и сказал:
– Мучился, бедный, сильно: ведь только утром бегал, огурец!
– От чего это может быть?
– нетерпеливо спросил охотник.
– Видать, это... тоже отравление...
– спрятал глаза егерь, повесил голову и начал вздыхать: - Ах, Варвар, Варвар... Кому ты так насолил?.. А может, съел чего?.. К хозяевам за помощью приполз, а хозяев-то и нет!.. Шурка исчезла... Витёк в больнице... Ему только этого...
– Хватит причитать!
– остановил его Франц.
– Пойди лучше Фомку поищи, пока он тут чего-нибудь ни нализался. Уходим!
– Да-да-да... Не дай Бог!...
– Бурханкин побежал высматривать на крыльцо бывшего питомца, свистнул призывным охотничьим посвистом.
Фомки не было ни видно, ни слышно. Только солнце било по глазам. Егерь приложил руку козырьком над выпуклыми бровями.
– Фомка, где ж ты запропал?.. Где тебя леший носит?.. Ну, погоди, найду!..
– пообещал он. Решил про себя: "Вот только вначале курочкам чего-нибудь подброшу, с утра не клевали," - и спустился во двор.
Франц тем временем нашел кухонное полотенце, намочил его в ведре с водой, обмотал лицо, оставив одни глаза, и опять вошёл в спальню: гардероб ведь так и не открыли. Как только убедился, что платье и найденный Фомкой на кусте прямоугольник ткани - близкие родственники, - на круглом обеденном столе упаковал злосчастный свадебный шарфик в обёртку от бандероли, взятую у фермера в больнице. При этом постарался сложить пергамент по уже заломленным складкам. Не сразу вышло, пришлось повозиться.
Долго рассматривал пакет-головоломку. Сорвавшись с места, начал проверять, один за другим - ящики комода, серванта, секретера. Всё, что находил нужным, складывал в стопку. Особенно, если где видел мелкий кудрявый почерк (как на белом листе бумаги с наклеенным на бандероль адресом). Набралось не так уж и много, хватило бы детского ранца.
Ну, ранец-не ранец, а черная полотняная сумка с бронзовой надписью "Black Russia" из буфета Шурочки Степновой - сгодилась в самый раз. Цветные лоскутки, обрезанные зубчатыми ножницами и таким простым способом превращённые хозяйкой в салфетки, - перекочевали в буфет, к вафельным полотенцам.
Вернулся Бурханкин, ведя Фомку на поводке.
– Еле нашёл! Под крыльцом хоронился.
Франц вложил матерчатые ручки сумки в пасть дрожащему рядом Фомке,
– Домой!..
Входную дверь лично запер на два оборота. И подёргал для верности... Мог ли он думать, что вскоре станет законным владельцем усадьбы!
*** Золотоглазая Диана
На обратном пути Бурханкин возбуждённо подпрыгивал по кочкам.
– Ну мы и попали!..
– Что он за человек, этот фермер? Давно ли они здесь?
– расспрашивал Франц.
– Я ведь кроме тебя мало кого знаю...
– Да он вообще-то никакой и не фермер. Витёк из местных. Мы с ним одногодки. Как щас помню, его родители тут жили. Только не в этом доме, а в халупе ближе к райцентру. Сами они померли, изба сгорела. Витёк тогда в городе учился... А сколько я мимо бегаю - дом этот всегда одинокий стоял. Здесь такие запустоты были!.. Никто не брал возиться: себе дороже! Да и дом сильно болел без хозяев. Вот его, это... Витьку его и дали, когда они с Александрой решили сюда насовсем переехать. А чего?.. Сына вырастили, у него теперь в городе своя семья...
– Бурханкин вдруг отвлёкся, повторил: Да. Никакой он не фермер. Просто Витёк и Шурка знают слово к земле. Он мне как-то говорил, что ему, это... и курицу резать жалко... Ты видел, в хозяйстве всё есть: птица, большой огород. Всё, кроме скотины. Он знаешь как стреляет?! Но со мной не ходит, хотя ему, ну, это... Витьку сам Бог велел. Один раз всего и был. Где же он служил?.. Нет, не вспомню.
– Тут в сумке много интересного, уточним в "Охотном" за столом. успокоил егеря Франц.
– Надеюсь, мы не отменили ужин?
У Бурханкина судорожно дёрнулся круглый кадык.
– Боюсь, мне кусок в горло теперь не полезет...
Франц философски заметил, глядя сверху вниз на парусиновую макушку и торчащие по обе стороны колючие патлы егеря:
– Полезет... Диалектика. Все там будем! У каждого свой срок. Но жизнь и пищу ещё никто не отменял.
– Жаль, Орлика нет, верхом бы...
– уныло бормотал Бурханкин себе под нос, вытирая капли пота, обильно орошавшего грядки бровей.
– Ну, хотя бы, это... ну, хоть глоточек... Тогда бы я точно смог!..
И вдруг егерь что-то надумал:
– Фима, ты, это... ты не против, если мы крючочек сделаем?..
– Что говоришь?..
– наклонился к нему Франц.
– Тут же недалеко!..
– объяснил егерь.
– Что недалеко? Куда ты собрался?..
– Давай завернём в Большой Дом. Рядом же совсем! Там колодец есть...
Игорь Максимильянович сам уже измаялся: мало того, что жара не утихала и что совсем не отдохнули в Доме Фермера, вдобавок - его по-прежнему преследовал и тяготил ужасный вонючий запах из спальни Степновых. Франц ежеминутно озирался, осматривая одежду, долго искал его источник, но только сейчас заметил свежее пятно на грязной ковбойке Бурханкина.
Это решило всё:
– Сколько ещё идти?..
– уточнил он, сворачивая вглубь леса.
На самом деле, прекрасно знал, сколько: однажды прошлой зимой, во время охоты, Бурханкин показал ему в лесу чьё-то заброшенное жилище. Высокий этаж был явно рассчитан на жгучие морозы и большие снега, остроконечная крыша не прогибалась под сугробом, подклеть ждала воображаемую скотину. Игорь Максимильянович ощутил в Большом Доме что-то родственное. Казалось, тот чувствовал себя здесь чужаком с российского севера... И глухое место, где он находился, Франц запомнил.