Год моего рабства
Шрифт:
— Какой ужас.
Пальмира не ответила. Она говорила об этом так просто, так буднично. Спокойно. Нет… скорее, равнодушно.
Я вновь посмотрела на нее:
— А почему ты до сих пор здесь? Они не отпускают тебя?
Она тут же поднялась, оправила платье. По всему было видно, что больше не хочет говорить.
— Отпускают. Могу уйти хоть сейчас.
— Так почему не идешь?
Пальмира удобно отвлеклась на пульсирующий под рукавом кофты датчик, повернулась ко мне:
— У меня свои причины. Хватит болтать, пойдем. Только мягкие туфли надень.
— Куда?
— На
Я с трудом поднялась, поняла что дрожу всем телом. Мелко, бесконтрольно. Но теперь у меня не было выбора — теперь я стала чьей-то вещью.
Глава 4
Мы шли по длинному пустому коридору рядом с дорожкой траволатора, но не вставали на нее. Теперь мои шаги были едва слышны, тише шороха потревоженной ветром листвы. Пальмира мелко семенила впереди, опустив голову, а я все смотрела на ее убранную в пучок толстую косу. Все пыталась понять, что она говорила. Осознать. И не понимала, что может ее, свободную, удерживать в этом ужасном месте.
— Почему мы идем пешком?
Она не расслышала. Мне казалось, она все время была погружена в свои мысли.
Пальмира повернула голову, но не сбавила шаг:
— Что?
Я кивнула на бесшумную подвижную дорожку:
— Траволатор…
Она отвернулась:
— Рабам запрещено пользоваться траволатором. Траволатор — для господ. Привыкай. И поменьше болтай — здесь этого не любят.
Что ж… Кажется, только это и оставалось, но я все еще не понимала, куда попала. Шла, будто в бреду. Все случилось так быстро.
Еще утром я проснулась в собственной постели, в своей маленькой комнате, полной моих вещей. Еще утром я видела маму. Хмурую, раздавленную, заплаканную. Всю эту неделю она не могла спокойно спать, и я бегала в аптеку, покупала кристаллы зельта. Они помогали лишь на время, дарили глубокий мертвый сон, но с окончанием их действия все снова возвращалось. И у меня разрывалось сердце.
Я больше не смотрела по сторонам — смотреть было не на что. Каменные пустые коридоры, которые сужались по мере того, как мы шли вперед. Я смотрела на свои туфли. Мягкие, серые, безликие. Я ненавидела эти туфли, как символ того, что со мной теперь происходит. И все время думала о том, что, по сути, еще ничего и не видела.
Не думать. Не думать. Не думать.
На каждой развилке Пальмира сверялась в навигатором на руке, совсем как Колот. Наверное, эти ходы невозможно выучить даже за целую жизнь. Кольеры… Мне было плевать на них. Было плевать на то, что они где-то существуют. Параллельная вселенная, которая никак меня не касалась. До этого момента.
Мы миновали несколько дверей и остановились. Пальмира подняла руку, что-то нажала на приборе. Раздался тонкий ровный писк:
— Господин, рабыня здесь.
Пара тягучих мгновений молчания и ответ:
— Заводи.
Пальмира провела тонким пальцем по полочке ключа, дверь едва слышно дернулась. Имперка взяла меня под локоть и втолкнула в помещение так, будто я сопротивлялась. Ее рука неожиданно оказалась цепкой и жесткой.
Меня
— Жди за дверью.
Это ей. Имперка вновь услужливо склонила голову и тут же бесшумно вышла.
Я все еще слепла, не видела перед собой ничего, кроме отвратительного резкого света, бившего в глаза. Стояла в полной тишине и понимала, что меня рассматривают.
— Повернись.
Я развернулась — вновь молчание.
— Повернись.
Меня трясло. Я мерзла. Изо всех сил стискивала зубы. Прожектор стал затухать, и через какое-то время я получила возможность осмотреться.
Прямо передо мной на возвышении стояло несколько кресел, в которых сидели мужчины. Я не видела их раньше. Четыре свободных имперца с длинными волосами, два свободных лигура, один из которых, судя по бледному цвету кожи, был полукровкой. Это и есть чертовы держатель Кольер?
У них были совершенно одинаковые взгляды. Презрительные, липкие. На меня смотрели, как на вещь, и от этого осознания все обрывалось внутри. Неужели это можно вынести?
Я вздрогнула, когда чистокровный лигур в черной мантии посмотрел так пристально, что хотелось провалиться:
— Разденься.
Я сглотнула, еще сильнее стискивая зубы. Мне уже доходчиво дали понять, что отныне это может потребовать любой, обличенный здесь властью. Любой, кому только заблагорассудится. Но все внутри наполнялось протестом. Я медлила.
Лигур подался вперед:
— Одежду долой, рабыня, — приказ прозвучал холодно и ровно.
Я снова медлила. Разум говорил, что нужно подчиняться, но я не могла пошевелиться. Нет! Хочу проснуться. Хочу проснуться!
Один из имперцев в зеленом брезгливо махнул рукой куда-то в сторону, и я увидела, как по бокам от меня встали два огромных раба-вальдорца с бритыми черепами.
— Нет! — лигур резко поднялся из своего кресла. — Я сам.
Он медленно направился ко мне, не сводя травянисто-зеленых глаз. Я с ужасом смотрела на него и понимала, что этот лигур не так прост. Не бывший раб, не просто свободный. Этот ублюдок явно был из благородных. Рост, сложение, красивые точеные черты, цвет кожи. Не просто черный — с характерным жемчужно-серым оттенком пепла или графита. Лигур-Аас давно был разрушен. Но много лет назад выживший наследник разумно присягнул Императору. Благородные семьи не встали вровень с высокими домами, но и не растеряли своих привилегий.
Он подошел совсем близко, навис надо мной черной тенью. Какое-то время рассматривал, поддел длинными пальцами мой подбородок, поворачивал голову. Хотелось сбросить эту руку, я терпела через силу. Вся сжалась от этого недвусмысленного взгляда. Лигур погладил по щеке, будто наслаждался ее гладкостью:
— Как тебя зовут, рабыня?
В горле пересохло, я не могла выдавить ни звука.
Его пальцы до боли продавили челюсть:
— Твое имя, рабыня. Или я назову тебя по-своему.
Я с трудом сглотнула, процедила сквозь сжатые зубы: