Год моего рабства
Шрифт:
Лямка скользнула до локтя, оголяя грудь, и я тут же прикрылась, но Колот с усилием отвел мою руку:
— Привыкай к покорности. Отныне ты рабыня. Красивая вещь для удовольствия.
Я сглотнула:
— Еще нет. Я не подписала.
Он улыбнулся:
— Ты наивнее, чем казалась. Или хорошая мина при плохой игре? — Он разжал хватку на моем запястье: — Снова дернешься — и я тебя ударю. Я не большой любитель, но если будет необходимость… Давай не станем доставлять друг другу неприятности. А чтобы не впадать в соблазн, сцепи руки за спиной. Или это сделают мои люди.
Я чувствовала, что заливаюсь краской. Подчиниться казалось самым разумным — теперь я была в абсолютной власти этих страшных людей. Я даже не сомневалась, что Колот давно все решил, а раздевал меня сейчас лишь для своего удовольствия. И удовольствия своих головорезов. Я старалась представлять, что смотрю на себя со стороны, будто играю чужую роль.
Платье скользнуло к ногам, Колот одним движением стянул белье, и я вновь ощутила, как в этом помещении гуляет ветер. Кожа покрылась мурашками, меня бросало то в жар, но в холод. Имперец какое-то время просто смотрел, покусывал губу, барабанил пальцами по рамке формуляра. Потянулся, тронул грудь. Я не выдержала и закрылась.
Колот удовлетворенно хмыкнул, кивнул одному из своих. Тот зашел мне за спину и развел руки. Пальцы Колота коснулись кожи, на губах играла улыбка.
— Вот за это вас и ценят — за спесь, которой нет в урожденных рабынях. По крайней мере, поначалу. А там… уж как сложится.
Я снова дернулась, улыбка на его лице заиграла еще шире. Он кивнул:
— Хороша… Хороша девка. То, что надо. — Он склонился к самому моему лицу:
— Год. Всего лишь год. И свободна, как ветер!
Меня отпустили. Я тут же подняла платье и прикрылась, а Колот уже подставил формуляр, тыча в него пальцем:
— Вот, видишь? Один год. Удостоверяй.
Я сглотнула, казалось, кожа в горле вот-вот треснет, пересохнув:
— Я не дочитала.
— Нечего читать. Удостоверяй. Кучу времени на тебе потеряли.
Я все же пробежала глазами, сколько успела. Но от прочитанного можно было бы помутиться разумом. Особенно от пункта о дозволенных наказаниях.
— Ну! — Колот терял терпение.
Под пристальным взглядом имперца я приложила палец, и договор был активирован. Колот выдирал его из моих рук. Я подняла голову:
— Что за графы в самом низу?
— Штрафные.
— Что это значит?
— Что срок договора может быть увеличен за те или иные проступки с твоей стороны.
Я с ужасом посмотрела в его лицо:
— Какие еще проступки?
— Любые, которые сочтут недопустимыми. — Он дернул меня за руку: — Пошли. Хватит вопросов.
Последние слова эхом звенели в моей голове. Ведь это значило, что договор очень легко может стать бессрочным.
Глава 3
Я все еще не верила в реальность происходящего. Казалось, закрою глаза — и все исчезнет. Я вернусь домой, увижу поджатые мамины губы, услышу знакомые насмешки Ирбиса, за которые, порой, его хотелось отлупить, как следует. А завтра утром, как обычно, пойду на работу в имперскую оранжерею, выращивать рассаду для многочисленных садов Сердца Империи.
Я
Меня бесцеремонно толкнули в спину. Колот шел впереди, один из его людей пыхтел сзади. Мы углубились в бесконечную паутину узких коридоров, оснащенных дорожками траволаторов. Миновали развилки, перекрестки, спускались на платформах лифта, казалось к самому ядру планеты. Колот все время сверялся с каким-то датчиком на руке, и я понимала, что это навигатор — без приборов даже он не мог определить дорогу. Я с ужасом осознавала лишь одно: войдя сюда однажды, я теряла любую возможность выйти самостоятельно. Кольеры — город в городе, государство в государстве. Исполинский термитник, укрывающий сотни, тысячи, а может и миллионы людей. Многим из которых позволено лишь войти. Единожды. Чтобы не выйти никогда.
Очередная платформа лифта остановилась с ощутимым толчком. Колот подождал, когда растает заслонка жидкого стекла, сверился с навигатором и шагнул на серые каменные плиты. Меня снова толкнули в спину, и звук моих маленьких подбитых каблучков раздавался нестерпимой дробью, будто обстреливал, рикошетя от стен широкого приземистого коридора, прорезанного множеством арок.
Колот остановился, обернулся. Посмотрел на мои башмаки:
— Сними.
Я покачала головой:
— Здесь холодно. Ноги замерзнут.
Кажется, он не слышал:
— Я приказал снять. Живо!
Я молчала, но не шевелилась.
— Если не подчинишься — снимешь еще и платье.
Я все равно медлила, будто меня заморозили. Колот коротко кивнул, и я почувствовала на плечах чужие руки. Я ухватилась за ворот:
— Я сниму! Сниму!
Имперец удовлетворенно кивнул, всем своим видом выражая нетерпение.
Я расстегнула ремешки, стащила туфли и прижала к груди. Камни под голыми ступнями казались ледяными. Я шла босая, чувствуя, как с каждым шагом будто поднимается холод. Каблучки больше не стучали — стучало сердце.
Казалось, мы шли целую вечность. Мои ступни были в налипшей отвратительной мелкой пыли, ногти посинели от холода. Я мечтала только о том, чтобы опустить ноги в горячую воду, держать до красноты. Наконец, Колот свернул в один из узких коридоров, изрытый нишами дверей, остановился у одной из них. Дверь открылась, и мы вошли в длинное помещение без окон, уставленное рядами кроватей. Кажется, такое место рабовладельцы называют тотусом. Общая комната, в которой живут невольники.
Внутри было несколько остриженных женщин: молодых и не очень. Завидев имперца, все они бросили свои дела, встали и почтительно опустили головы. Колот прищелкнул пальцами, и к нему подошла еще одна в сером платье и неказистой коричневой кофточке, судя по виду, имперка. Тот кивнул на меня: