Год Мамонта

Романовский Владимир Дмитриевич

Бук вздохнул, набрался храбрости, и высунулся в окно.

— Эй!

Мгновенного ответа не последовало, но вскоре карета остановилась, и Хок спрыгнул с облучка.

— Ну? — сказал он.

— Во-первых, я замерз, — сказал Бук. — Во-вторых, мне скучно. Аврора спит, говорить не с кем.

— Садитесь ко мне на облучок, — сказал Хок. — Я дам вам плед. В карете есть печка, но лучше ее сейчас не зажигать.

Бук подумал-подумал и решил, что, в общем, надо подсесть к Хоку и вывести его на разговор. Хок предложил ему свою флягу и Бук охотно приложился к ней.

— Вот ведь незадача, — сказал он, когда карета снова тронулась. —

Я совершенно не понимаю, куда мы направляемся.

— В Кронин.

— Почему по этой дороге?

— Северная Дорога кишит воинами и шпионами — два типа людей, к которым у меня стойкая неприязнь, с раннего детства, — объяснил Хок. — А эта дорога пользуется плохой репутацией, поэтому мы наверняка никого на ней не встретим. К утру мы прибудем в поселение, где знакомый мне фермер сдаст нам на день свой дом. Я хотел бы выспаться — я третьи сутки без сна.

— А что мы будем делать в Кронине?

— Присягать вашему отцу.

— Я не верю, что он мой отец.

Хок улыбнулся и пожал плечами.

— А зачем Аврора?

Хок помолчал, бросил недружелюбный взгляд на Бука, приложился к фляге, и в конце концов сказал:

— Вы действительно хотите знать?

— Ну да.

— А вам не кажется, что это сопряжено с какой-нибудь тайной, вас не касающейся?

Бук поразмыслил.

— Знаете, нет, — сказал он. — За эти две недели я хорошо узнал Аврору. Я стал ее другом.

— И как друг вы, конечно же, позаботились, чтобы она не осталась без средств и для обеспечения постоянного дохода поставили ее под фонарь на Улице Святого Жигмонда, поскольку сами стеснены в средствах.

— Она и раньше…

— Да, с той разницей, что раньше под фонарь ее поставили не вы, но кто-то другой.

— Вы забываете…

— Я никогда ничего не забываю.

— …вашу роль во всем этом.

— Какую еще роль?

— Осведомителем Фалкона меня сделали именно вы.

— Вы могли отказаться.

— Нет, не мог.

— Могли.

— Я считал сначала, что так нужно для блага страны.

— Князь, мы не во дворце и не в Рядилище, и мы с вами взрослые люди.

— У меня были причины.

— У всех бывают причины.

Помолчали.

— Все-таки, — сказал Бук, сгорая от стыда, — мне ее жалко. Аврору.

— Это хорошо, — сказал Хок. — Жалость и милосердие кажется в родстве?

— Да, близком. Меня беспокоит ее судьба.

Хок помолчал, подумал, и сказал:

— Ладно. Мы в предстоящем нам деле союзники, потому я вам, пожалуй, доверюсь. Обещайте не использовать то, что я вам скажу, в своих целях. Я, правда, не представляю себе, каким образом вы можете это использовать, но особам царственным всегда предоставляются случаи на которые мы, простые смертные, никогда не рассчитываем.

— Обещаю, — сказал Бук.

Хок долго молчал. Бук ждал.

— Аврора, — сказал Хок, — родом из мещан. Девушка как девушка, но однажды одному вельможе вдруг взбрело в голову в нее влюбиться. Он стал ее богато одаривать, поселил в специально для нее купленный дом, и даже стал платить за учение ее брата, который как раз постигал в то время премудрости военного ремесла. Брат не возражал. Но случилось так, что мы с Фалконом составили очередной заговор против Фалкона, и к этому заговору подключили этого самого вельможу. И Фалкон написал приказ об его, вельможи, аресте, а подписали его вы лично, как всегда неглядя. Я арестовал вельможу, и его колесовали. К тому времени родители девушки отреклись

от нее и куда-то уехали. Возможно, они решили, что им необходим в связи с потрясениями некоторый отдых. И она и ее брат остались без средств. Не сразу — поскольку вельможа был щедр и одаривал ее не только средствами существования, но также бижутерией, которая всегда в ходу, но — постепенно. Из особняка пришлось выехать. Девушка работала прачкой, белошвейкой, и так далее, а брат ее продолжал учебу. Оба они горели, естественно, жаждой мести. Но жажда мести и стабильность дохода редко сочетаются. Наступил момент, когда у девушки не осталось ни заработков, ни денег. И тогда она встала под фонарь. Где я ее и обнаружил. Было это пять лет назад.

Хок замолчал и прислушался. Бук забеспокоился, увидев, как бывший глава охраны пригибается, поднимает арбалет и, придавив вожжи ногой, заряжает его.

— Не беспокойтесь, это на всякий случай, — заверил Хок. — У меня всегда подозрительность усиливается, когда я не выспался. Да. Девушка обо всем рассказала брату своему. Посовещавшись, они решили, что так даже лучше. Простое убийство их не устраивало. Виновником всех бед считали меня, и оба хотели видеть меня на колесе, истекающим кровью под ломом палача. Я, кстати говоря, вскоре об этом узнал.

— Узнали? От кого?

— Я ведь был до недавнего времени начальником охраны и правой рукой небезызвестного политика. Донесения, прежде чем попасть на письменный стол Фалкона, попадали на мой письменный стол. Я также узнал, что брат ее решил прямо из военной школы перевестись в охрану. Я ему в этом помог. В охране он стал быстро продвигаться вверх по служебной лестнице. Правда, для этого приходилось иногда убирать вышестоящих, с помощью опять же доносов. Я ему содействовал.

— А вы… — начал было Бук, и замолчал.

— Не кажется ли мне, что это безнравственно? — спросил Хок, угадывая мысли князя. — Кажется. Но все приказы об арестах подписаны были вами, князь.

— Нет уж, — сказал Бук, смелея. — Я подписывал все подряд, не читая. Нечего на меня все вешать!

— Кое-что вы все-таки читали.

Бук промолчал, и это молчание пришлось Хоку не по душе.

— Например, — сказал Хок, — я уверен, что вы читали, прежде чем подписать, приказ об аресте мужа одной из ваших любовниц. Муж возражал против ваших отношений и заявил об этом Фалкону. Фалкону захотелось, возможно, сделать вам приятное.

Бук закусил губу и отвернулся.

— Дальше рассказывать? — спросил Хок.

— Да.

— Брат и сестра все лелеяли планы мести. Но на каком-то этапе планы эти стали вдруг расплывчаты. Сестра, как более искренняя, призналась мне во всем. Брат же не хотел ни в чем признаваться, но ему явно нравилась его должность. Во всяком случае, она занимала его гораздо больше, чем мысли о мести. Должность была внове, а мысли старые. Теперь он просто не мог приводить в действие планы — ведь это значило бы рискнуть блистательной карьерой. Тем не менее, как все истые лицемеры он заставлял себя верить, что изначальная причина его перехода в охрану до сих пор актуальна. Если бы сестра только намекнула бы ему, что уничтожать обидчика больше нет смысла, он, вероятно, убил бы ее за оскорбление святых его чувств. Со стороны это кажется странным, ибо не он же, в самом деле, состоял в любовниках погибшего вельможи. Вообще по прошествии нескольких лет он здорово стал действовать мне на нервы. Не люблю лицемеров.