Год Людоеда
Шрифт:
Морошкина замечает, но, возможно, ей это и кажется, что дом слегка качнулся. Не может же он иметь ноги?! — думает женщина, но вдруг дрожание повторяется с новой силой. Другие тоже, наверное, должны это заметить, — решает Софья. Она уверена в том, что в комнате находятся близкие ей люди, но почему-то не знает, кто именно.
Вибрацию здания сменяют вполне откровенные и сильные толчки. Как ни странно, они не становятся поводом для тревоги, но Морошкина даже не удосуживается Задуматься о причинах — ее пьянят радость сбывающейся мечты и триумф победителя.
Дом сокрушает неведомая сила.
Звонок в дверь прервал дрему Софьи Тарасовны. Она кинула взгляд на часы и отметила, что после трогательного прощания с одноклассниками прошло не больше пяти минут. Морошкина допустила, что могла бы подумать о возвращении кого-то из друзей, например Стаса, но на самом деле понимала, нет — чувствовала, что сейчас должен явиться тот самый Лев, который столь учтиво беседовал с нею утром по телефону и деликатно напрашивался в гости.
«Почему он так уверен, что я буду его ждать? — старалась возмутиться женщина. — Подумаешь, голос такой особенный! Кто я ему, девочка-подросток, что ли?! Вот сейчас открою и такое увижу, что тут же рухну в глубочайший обморок!»
На всякий случай Соня все же посмотрела в глазок и различила лицо, которое, несмотря на свой милицейский профессионализм, вряд ли смогла бы устойчиво запечатлеть с первого раза. Гость был подстрижен «под бобрик»; его седые волосы напоминали мыльную пену, забытую на костистой голове. «Каскадер» — это было, кажется, первое слово, которое женщина подобрала к образу, мутнеющему за оптикой дверного глазка.
— Здравствуйте, Лев. — Он слегка, но заметно наклонил голову и протянул хозяйке прозрачную овальную коробку, в которой громоздилась радужная империя под названием торт. — У вас сегодня праздник. Поздравляю!
— Спасибо вам за эту роскошь. Вы меня ошеломили прямо с порога. — Софья с опаской приняла подношение, рассчитывая на солидный вес, но десерт оказался вполне ей по силам и был, видимо, начинен чем-то достаточно воздушным и не опасным для фигуры женщины средних лет, каковой, увы, Морошкина иногда все же вынуждена была себя признавать. — Софья. Проходите, пожалуйста, раздевайтесь.
— Извините, что я припозднился. Я, в некотором смысле, не совсем здешний, да и живу не по режиму, поэтому иногда не соответствую общим стандартам. — Гость не спеша, словно оценивая ситуацию, освободился от несколько просторной для его фигуры черной кожаной куртки и уже готовился снять столь же черные сапоги.
— Я вас прошу, не разувайтесь! — наверное, чересчур громко выпалила Соня. Она провела все еще изучающего обстановку мужчину в большую комнату, где, как ей казалось, продолжали витать образы ее одноклассников и не такого уж беспросветного, как стало теперь модно представлять, детства.
В комнате Соня предложила
— Вы меня много расспрашивали о Кире. — Морошкина отследила взгляд гостя, приросший к висевшей на стене фотографии покойной одноклассницы. — У меня с Лопухиной связано много хороших и добрых воспоминаний. Она была необычайно светлым человеком и очень родным для тех, кто ее знал.
— Извините меня за возможную бестактность. — Гость улыбнулся, оголив убедительные и определенно очень дорогие зубы, которые выглядели слишком великолепными для того, чтобы признать их естественными, хотя в их подлинность очень хотелось верить. — Для меня действительно чрезвычайно важно все то, что связано с вашим классом и с Кирой. Вы не могли бы мне показать то, что у нас сохранилось?
— Конечно. Я и сама буду рада еще раз все посмотреть, — отнюдь не блестящей улыбкой ответила Соня. Мало того что ее зубы были заметно запущены из-за постперестроечных цен, да еще с полгода назад развалилась верхняя правая пластмассовая «четверка», оставив в виде унизительной улики вмурованный в сохраненный корень металлический штифт. С тех пор женщина старалась вообще не улыбаться, а в экстренных или непроизвольных, как сейчас, случаях пыталась замаскировать постыдную брешь вытягиванием верхней губы. Из-за этого улыбка становилась и вовсе клоунской, но выбора пока не имелось. Верхняя же губа, как полугорько шутила Морошкина, стала обретать форму, присущую губе экзотического тапира.
Гость, к ужасу хозяйки, сразу все понял, но никак не использовал выпавший ему козырь против сконфуженной Сони, а тотчас перевел взгляд на альбом в синей бархатной обложке, украшенной замком из желтого металла. Это был экспонат из архива их 8 «Б» класса. Он начинался с выпускной фотографии, а дальше шла хроника всех их встреч начиная с 1969 года. Соня, в общем-то, помнила расположение всех фотографий наизусть, — столько раз она, особенно в тяжелые часы своей жизни, обращалась к альбому, словно к некой святыне, неиссякаемому источнику доброй, радостной энергии.
На первые встречи приходило много ребят, но все вели себя сдержанно — они ведь были еще совсем детьми и стеснялись, да и стыдились своих чувств и мыслей.
Когда мальчишкам настало время служить в армии, их круг резко сократился — в эти два-три года собирались почти одни девчонки. На одной из таких грустных страниц рукою Киры написано: «Мальчиков в армию забрали». Лопухина не отличалась красотой, но была очень уютной и домашней, умела искренне выслушать, посочувствовав, дать совет. А на контрольных все старались сесть с Кирой рядом или хотя бы за соседнюю парту, чтобы иметь возможность у нее списывать…