Год любви
Шрифт:
— Спасибо, сударь, что выручаете из беды бедную девушку, на страшном суде вам зачтется.
— Пустяки сударыня, — ответил он, подлаживаясь под ее тон, хотя теперь, когда он увидел ее, меньше всего ему хотелось шутить. — Формальности по покойникам-документам, и еще большим покойникам-деньгам позвольте взять на себя. Постараемся их воскресить. Куда ты хочешь поехать?
— Я так устала, — сказала она, — этот ночной перелет и нервотрепка с пропажей. Боюсь, что в гостиницу мне уже не устроиться, — она взглянула на него, и он, за шесть лет успевший отвыкнуть
— Все будет нормально. Поехали, отдохнешь.
Они поехали к нему. Отпирая дверь, он почувствовал ее взгляд на себе, и почему-то сделалось неловко, движения стали скованнее, и он долго возился с замком. Отчего, боже мой, какая глупость, подумал он, ведь целых два года жили вместе, теперь я, видимо, должен относиться к ней, как к жене, с которой развелся шесть лет назад и с которой расстались друзьями. Вот так примерно. Черт, только этого не хватало, чертыхнулся он в сердцах про себя, замечая, как сильно дрожат руки. Он перехватил ее взгляд — она тоже смотрела на его руки. Тогда он бросил отпирать дверь, схватил ее, сжал в объятиях, будто давно утерянное родное существо, возвращения которого и не чаял дождаться…
— Знаешь, — сказала она тихо, почти шепотом, когда, они, утомленные до того, что любые слова казались лишними и ненужными, лежали в узкой его постели, тесно прижавшись друг к другу и прислушиваясь к шороху сентябрьского дождя за окном, — ты знаешь, иногда я думаю: господи, как это плохо, что человек ко всему может привыкнуть. И что бы ни случилось в его жизни, может жить и жить… — она горько усмехнулась.
Он почувствовал, как от этой усмешки разлилась горечь в сердце, сжалось сердце, застучало, затосковало.
— Ты, кажется, замужем была? — спросил он только, чтобы что-нибудь сказать.
— Была, — сказала она по-прежнему почти шепотом.
— Ты почему так тихо говоришь? — спросил он.
Она подняла на него глаза и, не отвечая, еще теснее прижалась лицом к его груди. — Мы с ним разошлись два года назад, — прошептала она.
— А зачем? Понимаю, глупый вопрос…
— Можешь взять его назад.
— Но все-таки?
Она помолчала. Потом проговорила неохотно:
— Не любила я его. Думала, можно и так жить, парень спокойный, неглупый, авось привыкну. Нет… Обманулась!.. Сил больше не было. Что ты молчишь, я не права?
— Ну… почему же…
Громкое тиканье часов снова заполнило тишину, но теперь ему показалось, они не отсчитывают время, а стоят на ровном месте, бьют своим тиканьем по одной цифре — три часа дня, три часа дня — будто солдаты, марширующие на месте.
— Ты спать хочешь? — спросила она.
— Нет.
— А почему молчишь? Видишь, прошло столько лет, а я все-таки запомнила, что тебе не нравится вопрос — "о чем ты думаешь"? Хотя мне очень хотелось спросить это.
— Пожалуйста. Я думал о времени.
— И о себе?
— Нет, только о времени, что оно не движется сейчас, стоит, как солдаты, марширующие на месте.
— Это потому, что
— Наверно… Но вообще у меня со временем свои счеты. Впрочем, у каждого свои счеты. Каждый живет в своем времени.
— Я и это помню. Помню, когда мы расставались, ты сказал, что у тебя такое ощущение, будто проваливаешься в разорванное по швам время. Я тогда не поняла… Скажи, это ничего, что я у тебя сейчас?
— Обожаю интеллигентные разговоры.
— Нет, правда. Может, не следовало мне тебе звонить?
— Все в порядке, говорю тебе.
— Ты живешь здесь один?
— Сейчас да. Недавно бабушку похоронил. Теперь один.
Позвонили у двери.
— Ты не пугайся, — сказал он, вскочив с постели и натягивая джинсы на голое, крепкое тело, — здесь это часто бывает. Когда человек живет один в центре города, у него катастрофически увеличивается число друзей.
— И подруг, — добавила она, глядя на него без улыбки.
— Ты что, старушка? — он внимательно посмотрел на нее - она отвернулась.
– Не надо, Таня, это смешно. — И торопливо добавил: — Я сейчас их спроважу, подожди минутку…
Он поспешно вышел из комнаты, притворив за собой дверь.
Слишком поспешно, подумала она, почти убежал, боялся, что я отвечу — не совсем это смешно, не смешно, не смешно, о боже, помоги мне.
Когда он вошел, она сказала:
— Давай пойдем куда-нибудь, а, давай выйдем отсюда… — у нее чуть дрожал голос, и говорила она, отвернувшись к стене!
— Самир, — сказала она, когда они сидели в ресторане, маленьком, уютном, нелюдном, на окраине города, — тебе сейчас хорошо пишется?
— Откуда такое счастье, — сказал он, улыбнувшись, — тяжело. Подолгу не пишу. Правда, издал несколько книжек…
— Погоди, — сказала она, — ты сейчас начнешь хвалиться.
Они помолчали. Дождь усилился, превратился в ливень, бил в окно, возле которого они сидели, и чуть просачивающаяся струйка воды в нижней части рамы зазмеилась на столик. Она потрогала пальцем эту мокрую полоску-змейку.
— Раньше… — сказала она, — ты говорил, что я мешаю тебе работать. Помнишь? Когда в Москве я часто приходила к тебе в общежитие, ты начинал нервничать, не мог продолжать писать и дулся на меня. Ты меня никогда не любил, Самир.
— Ну что ты, Таня, — он прикрыл ладонью ее пальцы, водящие по мокрой полоске, и, заметив в ее глазах заблестевшие слезы, отвел взгляд и сказал торопливо, суетясь: — ты ешь, Таня, ты же голодна. Ну ешь, пожалуйста.
— А помнишь, — сказала она, — я придумала концовку к твоему рассказу, когда перепечатывала его, и ты поначалу рассердился, выбросил эту концовку, но потом оставил, немножко изменив. Помнишь?
— Помню, Таня, помню.
Она вдруг всхлипнула. Он легонько сжал ее пальцы в ладони, поднес ее руку к губам, и хотя в эту минуту к ним подошел и стал над столиком официант, нагло и откровенно ухмыляясь, Самир поцеловал ее руку, поцеловал несколько раз и, целуя в последний, посмотрел официанту в глаза. Тот смахнул улыбку с лица и спросил: