Год лемминга
Шрифт:
Она немного помолчала.
– Даже так… И ты не знаешь, как ее остановить, я правильно поняла ситуацию?
Я не мог ей врать. Она решила бы, что я трус.
– Я знаю, как ее остановить.
– Очень мило.
Она ждала. И тогда я рассказал ей все. Ну, почти все. Мы молчали – не знаю, сколько времени. Долго. Потом она сходила на кухню и принесла из холодильника водку. Что ж, рассудила верно. Мы молча выпили по сто и еще по сто, и только после этого она спросила:
– А ты подумал вот о чем: кто ты такой, чтобы судить?
– Подумал, –
– А ты умываешь руки?
Я попытался изобразить улыбку. Получилось так себе.
– Что меня в тебе привлекает, так это точность формулировок…
Она отвернулась к окну. Точеный профиль леди Белсом, осиянный солнцем…
– А вещи твои где? Без ничего ушел, что ли?
– Спрятал. А «пайцзу» утопил.
– Ну-ну. А насчет того, чем я тебя привлекаю, уж лучше бы не врал. Я ведь сразу поняла, что ты меня используешь. Если бы я была нужна тебе хотя бы как женщина для постели… А так – не о чем жалеть. Ты сам сделал все, для того чтобы я не влюбилась в тебя, как кошка. Спасибо, а только рано или поздно кому-нибудь из нас это должно было надоесть первому. Надоело мне. Скажи-ка лучше: я с самого начала была нужна тебе только для того, чтобы ты мог при случае у меня отлежаться?
– Не говори так, – попросил я.
– А почему? – изумилась леди Белсом. – Я была тебе нужна, ты был мне интересен. Мы квиты. Что еще? Только договориться о том, когда ты уйдешь. Нет, я тебя не тороплю, ты не думай.
– Завтра.
– А не рано?
– Пора, – сказал я, почувствовав укол в затылке. Легкий укол, легчайший. – Ну, может, послезавтра.
– Кстати, куда ты пойдешь, ты мне не скажешь, конечно?
– Понятия не имею. Честно. Уеду куда-нибудь подальше.
– Деньги у тебя есть?
– Есть.
– Все равно в твоем положении лучше зря не тратить. Вот что… – Она посмотрела на меня с интересом. Почти с таким же любопытством, как тогда, в день нашего знакомства возле тела ее покалеченного дружка. – Ты умеешь путешествовать стопом?
– Посредственно.
– Научу.
Ночью она пришла ко мне – так же, как прежде, и я пытался быть нежным настолько, насколько меня на это хватало, а она была то грубовата и ненасытна, то нежна так, как мне и не снилось, совершенно невероятной, запредельной нежностью… сколько у меня после Юлии перебывало баб – ни с одной я не испытал ничего подобного… Я знал, что это в последний раз. И она это знала. Уже под утро я понял: она врала. Врала, говоря, что я ей надоел. Врала, говоря, что мы квиты. Врала для того, чтобы легче перенести потерю – или для того, чтобы стало легче мне?
А утром меня кольнуло.
– Пойду прогуляюсь.
– Совсем уходишь?
– Нет, я недолго.
Ох, как сладко дышалось на воле – свежестью, голубизной, ясным мартовским утром! За то время, что я валялся на тахте, плюясь
Возле церкви Всех Скорбящих я поизучал вывешенный на щите план кладбища, неприятно похожий на схему разделки говяжьей туши, и отыскал двадцать первый участок. Дорожка в снегу была убита основательно, песочком не посыпана, так что я дважды поскользнулся на наледи, пока дошел. Могила родителей была в порядке: наверно, кто-то за ней ухаживал, так что и поправлять было нечего. Малахов Николай Ефимович и Малахова Инна Васильевна, дата смерти одна на двоих. Давней мгновенной смерти в смятой в гармошку автомобильной жестянке…
Скромная, но достойная плита, заведомо не халтура местной гранитной мастерской. Полированный черный кварцит, буквы – золотые.
Почему-то я не испытывал никаких эмоций – может быть, оттого, что никак не мог вспомнить ни отца, ни мать? Много ли каждый из нас помнит с четырехлетнего возраста? То-то и оно. Почему я решил, что должен улавливать какие-то флюиды? Мистика это. И вообще никто из живущих не помнит покойников, в лучшем случае помнят легенду о них, и то если при жизни эти люди были сколько-нибудь достойны легенды или хотя бы кому-нибудь нужны на этом свете.
А кто ты сам такой, спросил я себя, кому нужен? Димку ты подставил, Ольгу тоже, Кручковича не спас, у Самохина украл два года жизни. Единственный сын не помнит тебя и знать не хочет… Мать он почему-то помнит!
Стоп! Проехали. Только таких эмоций мне сейчас и не хватало. А с Ольгой как-нибудь образуется. Еще не вечер. Еще успею подумать.
Мобилизовав запас приличествующих мыслей, я стоял и смотрел на гранитную плиту. Сколько же лет я тут не был? Пять? Семь? Надо бы заказать выгравировать портреты – фотографии есть. Хотя в моем положении как теперь закажешь? Фотографии и те не при мне, теперь я до них долго не доберусь, и все, что есть у меня с собой, – память…
Одну фотографию я помнил хорошо. Как и другие, она оказалась в моем личном деле в особом пакете, и вручили мне ее перед окончанием Школы. Довольно скверный любительский снимок, сделанный кем-то из сослуживцев отца на похоронах. Себя я там не нашел, конечно. Много людей, снятых в основном со спины, много венков, краешек гроба, в углу кадра на снегу кладбищенской аллеи громоздятся отвалы мерзлой земли. Крайняя аллея, слева могилы, справа – ограда кладбища, а на дальнем плане за сеткой голых зимних ветвей кладбищенских деревьев – одноглавая церковь…